На следующий день я проснулась от негромкого разговора. Мой лечащий врач, Анатолий Сергеевич, немолодой мужчина с седыми висками и внимательным взглядом, беседовал с моей соседкой по палате. Судя по их спокойным голосам и даже тихому смеху, у нее все шло на поправку.
«А, проснулись», — улыбнулся Анатолий Сергеевич, заметив, что я открыла глаза. «Как самочувствие? Ночью температурили немного», — спросил он с профессиональной заботой. «Правда?» — удивилась я. «Я не заметила». «Это хорошо», — кивнул он.
«Значит, сон был крепким. А сейчас как себя чувствуете?» — продолжил он, глядя на меня с интересом. Я прислушалась к своему телу. Боль в боку уменьшилась, дышать стало легче. И, что удивительно, впервые за долгое время голова была ясной, несмотря на все лекарства.
«Лучше», — честно ответила я. «Гораздо лучше, чем вчера». «Отлично», — Анатолий Сергеевич сделал пометку в карте. «Давайте посмотрим швы», — предложил он, и я слегка приподняла больничную рубашку. Пока он осматривал мою рану, я разглядывала его руки — уверенные, с длинными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями.
Руки человека, который десятилетиями спасал жизни. Интересно, сколько людей благодарны ему за то, что они просто живут и дышат, подумала я с уважением. «Заживает хорошо», — констатировал он. «Если так пойдет, через неделю снимем швы», — добавил он с удовлетворением.
«Спасибо, Анатолий Сергеевич. За все», — сказала я искренне. Он посмотрел на меня с легким удивлением. «Это моя работа, Елена Михайловна. Но все же приятно слышать такие слова. Многие пациенты воспринимают наши действия как должное», — ответил он с мягкой улыбкой.
После ухода врача я попросила медсестру помочь мне дойти до душа. В больничном халате, опираясь на ее руку, я медленно двигалась по коридору. Из полуоткрытых дверей других палат доносились обрывки разговоров, звуки телевизора, чей-то смех — обычная больничная жизнь, которую я раньше наблюдала только со стороны, когда навещала отца после его операции на глазах.