Женщина тяжело вздохнула, исчезла в глубине кухни, гремя кастрюлями, и вернулась через пять минут с пластиковым судочком. Там была еще горячая гречка, большая котлета и кусок свежего хлеба. Она сунула это в руки Алине так, словно отдавала приказ.
— Ешь. Сейчас же. Не хватало еще, чтобы ты грохнулась мне тут посреди смены. Нам и пациентов хватает.
Её голос смягчился.
— Он человек, Алина. Я понимаю. Но знаешь, кто еще человек?
— Кто?
— Ты.
Алина смотрела на судочек. В горле стоял ком.
— Спасибо.
— Не благодари. Ешь.
Той ночью, лежа на матрасе на полу — старый диван пришлось продать еще два месяца назад, чтобы закрыть «дыру» в аренде, — Алина смотрела на пятно на потолке и снова считала в уме. Если пропустить пары на курсах повышения квалификации в четверг, можно взять дополнительную смену в магазине. Это плюс 600 гривен. Если ходить на работу пешком вместо маршрутки, это экономия… смешная, но экономия. Если попросить хозяйку подождать еще неделю…
Телефон вибрировал на полу. СМС от «Yasno». Предупреждение об отключении электроэнергии. Долг 1200 грн. Оплатите в течение 3 дней. А следом еще одно — от банка о просроченном платеже по кредитке.
Алина закрыла глаза. Еще одна неделя. Она поносит Григорию завтраки еще одну неделю. И всё. Потом придется остановиться. Она объяснит ему. Он поймет. Она должна сначала спасти себя, иначе просто сломается. Это логично. Это то, что сказал бы любой.
Но когда наступила пятница, Алина снова сделала два бутерброда, залила кипяток в термос и пошла на остановку. Григорий ждал, как всегда. И когда он, как всегда, разломил свой бутерброд пополам и протянул половину ей, она замерла.
— Честно — это когда поровну, — просто сказал он.
Алине пришлось отвернуться, делая вид, что ищет маршрутку, чтобы он не увидел слез.
В понедельник утром Григория на остановке не было.
Алина стояла с пакетом и термосом, растерянно осматривая пустой тротуар. Картона не было. Пакета с вещами не было. Даже след от лужи, где он обычно мостил себе постель, высох.
Она пропустила одну маршрутку. Потом вторую. Когда наконец втиснулась в переполненный «Богдан», то уже безнадежно опаздывала на смену, а в груди зияла пустота. Она успокаивала себя: он просто сменил место. Полиция гоняет, или коммунальщики. Такое бывает. Это не значит ничего плохого.
Но вечером его тоже не было. Вторник — пусто. Среда — никого.
К четвергу тревога превратилась в панику. После работы она поехала не домой, а на вокзал, где волонтеры кормили бездомных.
— Извините, вы не видели такого дедушку? Седой, интеллигентный, зовут Григорий?
Волонтеры качали головами.
— Тут сотни таких, девушка. Ищите в «БСП» или в моргах.
Алина звонила в больницы.
— Справочная скорой, слушаю.
— Скажите, не привозили ли неизвестного мужчину, лет 70, с улицы Зодчих?
— Девушка, у нас за сутки сорок неизвестных по Киеву. Приметы? Одежда?
— Старое пальто, седой…
— Таких половина отделения. Приезжайте в приемное, смотрите сами. Мы по телефону информацию о бездомных не даем.
На седьмой день она пришла на остановку с запиской в файлике. Надеюсь, вы живы. А. Она приклеила её скотчем к стенке киоска, стараясь не думать о том, что, возможно, пишет письмо призраку.
В тот же вечер он был там.
Алина увидела его из окна маршрутки и чуть не выпрыгнула на ходу. Он сидел на том же картоне, похудевший так, что скулы напоминали лезвия. Кожа была серой, как киевский асфальт в ноябре.
Она подбежала к нему.
— Григорий Петрович!
Он поднял голову. На мгновение показалось, что он её не узнает. Потом взгляд прояснился.
— Алиночка.
Она присела на корточки, тяжело дыша.
— Где вы были? Я звонила в скорую, я искала…
— Был… по делам. — Голос звучал как шелест сухой листвы. — Немного приболел. Но уже всё хорошо.
— Вы не выглядите хорошо. Вы ужасно выглядите.
— Я жив. Это уже победа.
Он попытался улыбнуться, но скривился от боли. Алина заметила его руку. На тыльной стороне ладони краснел свежий шрам. Ровный, аккуратный разрез, зашитый синей хирургической нитью. Это не было похоже на уличную драку или падение на стекло. Это была работа профессионала.
— Что с рукой?
Григорий быстро натянул рукав старой куртки.
— Ничего. Старая рана напомнила о себе.
— Это свежие швы! Где вам это сделали? В больнице?
— Алина! — в его голосе появилась неожиданная сталь. — Я в порядке. Закрыли тему.
Они помолчали. Шум вечернего проспекта накрывал их волнами. Затем Григорий полез во внутренний карман и достал заклеенный белый конверт. Он был немного помят, на нем дрожащей рукой была написана только одна фамилия и номер какой-то воинской части. Ни улицы, ни города.
— Если со мной что-то случится, — тихо сказал он, — ты должна это отправить. Заказным письмом.
Алина смотрела на конверт.
— Что значит «если что-то случится»?
— Просто пообещай.
— Вы никуда не собираетесь.
— Алина. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Пообещай мне.
Она взяла конверт. Он был тяжелее, чем казалось. Словно там была не только бумага.
— Обещаю.
Григорий выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с цементом.
— Хорошая девочка.
Она хотела расспросить больше. О шраме, о том, где он был неделю, об адресате на конверте. Но подошла её маршрутка, а Григорий уже закрыл глаза, прислонившись затылком к холодной кирпичной стене киоска, словно этот разговор выпил из него последние силы.
Алина спрятала конверт в сумку. Она не открыла его. Пока что.
Через две недели Григорий упал.
Алина как раз наливала ему чай, когда его рука начала дрожать. Не мелким старческим тремором, а сильной, судорожной дрожью. Пластиковый стаканчик выскользнул из пальцев, горячий чай плеснул на асфальт и на его ботинки.
— Григорий Петрович?
Он попытался что-то сказать, но язык не слушался. Лицо перекосило. Он начал заваливаться набок. Алина успела подхватить его за мгновение до удара о бетон, принимая весь вес его тела на себя.
— Вызовите скорую! — закричала она. — Кто-нибудь! 103!
Женщина на остановке испуганно отпрянула. Парень в наушниках просто прошел мимо. Двое мужчин замерли, глядя на них как на неприятную сцену.
— Да звоните же! Это инсульт! — гаркнула Алина так, как кричала в реанимации, когда нужно было запускать сердце.
Кто-то всё-таки достал телефон.
Скорая ехала вечность. На самом деле минут пятнадцать, но для Алины это были часы. Она держала его голову на коленях, проверяла пульс — нитевидный, аритмичный.
Когда бригада приехала, врач взглянул на одежду Григория и поморщился.
— Бомж?
— Человек! — рявкнула Алина. — Подозрение на острый ишемический. Времени мало!
— А вы кто ему? Родственница?
Алина знала: если скажет «никто», его могут просто отвезти «для галочки» и бросить в приемной до утра. Или и вовсе не забрать, если решат, что он просто пьян.
— Я внучка. Я еду с вами.
В больнице (это была дежурная больница на левом берегу) начался ад. Каталку с Григорием закатили в «шоковую», а Алину остановили у стойки регистрации.
Усталая регистраторша с безразличным лицом щелкала по клавиатуре.
— Фамилия?
— Коваленко Григорий Петрович.
— Документы? Паспорт, декларация с семейным врачом?
— Нет при себе. Он… он потерял документы.
Регистраторша перестала печатать.
— Девушка, вы знаете правила. Без документов и декларации — только неотложная помощь. Мы его прокапаем и передадим полиции или соцслужбе. Стационар для плановых, у нас в коридорах мест нет, не то что в палатах.
— У него массивный инсульт! Ему нужна реанимация, КТ, тромболизис!
— Без документов — это всё платно. Вы платить будете? КТ — это три тысячи, лекарства — еще пять на старт.
— Он ветеран! — выпалила Алина, хватаясь за соломинку. — У него должны быть льготы!
— Удостоверение УБД есть?
— Я же говорю, нет документов!
— Ну так на «нет» и суда нет. Освободите окошко.
К стойке подошел дежурный врач, молодой, с красными от недосыпа глазами. Доктор Савченко.
— Что тут за крик?
— Да вот, «внучка» требует палату для бездомного. Говорит — ветеран.
Савченко взглянул на Алину. Затем на её руки, которые всё еще дрожали, но были сложены в замок, чтобы это скрыть.
— Ты медик? — спросил он, заметив, как она говорила о тромболизисе.
— Медсестра.
— Коллега… Ты же знаешь систему. Если нет документов, я не могу списать на него бюджетные лекарства. Главврач меня съест.
Алина вспомнила о конверте в сумке. О шраме на руке. О странных историях про «контору», которые он рассказывал. Она решила пойти ва-банк.
— Пожалуйста, — она дихала часто и прерывисто. — Проверьте его по базе. Не по «Хелси». По общей базе льготников. Я знаю, что вы не обязаны. Но он не просто бездомный.
— Девушка…
— Его зовут Григорий Петрович Коваленко. 1957 года. Просто введите. Пожалуйста. Я оплачу КТ из своей зарплаты, если там ничего нет. Я напишу расписку.
Савченко колебался. Очередь в коридоре гудела.
— Лариса, пробей. Чисто чтобы девушка успокоилась.
— Алексей Сергеевич, да зачем…
— Пробей, я сказал!
Регистраторша закатила глаза и начала вводить данные, громко щелкая клавишами. Алина затаила дыхание.
Минута тишины. Только гул старого системного блока.
Вдруг лицо Ларисы изменилось. Она прищурилась, приближаясь к монитору.
— Ого.
— Что там? — наклонился Савченко.
— Система выдает «Внимание: Специальный учет». Данные частично закрыты. Код категории — «Резерв-А».
— Что это за код? — не понял врач.
— Я такой видела только раз, когда нам полковника из Генштаба привозили. Это «полный пакет обеспечения, госпиталь ведомственный или спецзаведения».
Лариса подняла на Алину совсем другой взгляд — испуганный.
— Кто твой дед, девушка?
Алина выдохнула. Ноги подкосились, и она оперлась на стойку.
— Я же говорила. Он служил.
Савченко выпрямился, мгновенно становясь собранным.
— Лариса, оформляй его в первую реанимацию. Я звоню начмеду. Если там код «Резерв», нас прокуратура разорвет, если с ним что-то случится в коридоре.
Он кивнул Алине.
— Можешь зайти к нему, пока мы готовим перевод на КТ. Но только на минуту.
Григорий лежал под капельницей, маленький и серый на белой простыне. Монитор тихо пикал, рисуя ломаную линию его жизни. Он открыл глаза, когда она взяла его за руку.
— Ты не должна была… — прошептал он едва слышно, язык заплетался.
— Должна, — твердо сказала она.
Он слабо сжал её пальцы.
— Ты боец… Это хорошо.
Она просидела у его кровати до конца времени посещения. Потом еще час в коридоре, на неудобной кушетке, пока дежурная медсестра мягко, но настойчиво не выпроводила её домой, объяснив, что в реанимации свои правила, и «дышать над пациентом» лишний раз нельзя.