Сердце Романа разбилось в груди на тысячу осколков. Он смотрел на свою страдающую дочь, зная, что ей нужна немедленная помощь. Но реальность была жестокой пощечиной: накануне он потратил последние 600 гривен на продукты. Аптека — это бизнес, там нет места жалости: нет денег — нет лекарств.
В отчаянии он набрал своего прораба, Петровича, умоляя об авансе.
— Роман, я бы рад тебе помочь, — голос Петровича звучал металлически через динамик дешевого смартфона. — Но ты же знаешь политику фирмы. Начальство деньги задерживает, авансов не дают. Извини, друже.
Роман положил трубку и упал на колени у кровати Лили. Он смотрел, как её грудь судорожно дергается. Её губы начали приобретать ужасный, едва заметный синеватый оттенок, а крошечные ручки дрожали. Он знал с ужасающей уверенностью: без лекарств Лиля может не пережить эту ночь.
В тот вечер, когда Лиля провалилась в беспокойный, прерывистый сон, Роман принял самое трудное решение в своей жизни. Он застегнул свою старую, потертую куртку, поцеловал горячий лоб дочери и вышел в кусачий холод киевского вечера.
Аптека на углу их улицы была людной, даже в восемь вечера. Люди скупали лекарства от гриппа, пенсионеры считали копейки на капли от сердца, молодежь выбирала витамины.
Роман стоял у автоматических стеклянных дверей десять невыносимо долгих минут. Его руки дрожали не от зимнего холода, а от чистого, неразбавленного страха. Он был честным человеком. Он никогда в жизни не украл даже жвачки, не то что лекарств.
Но образ посиневших губ его дочери толкал его за черту, где заканчиваются правила и начинается выживание. Он надвинул бейсболку низко на глаза и вошел в резкий флуоресцентный свет аптеки.
Полки были заставлены цветными коробками, которые будто насмехались над ним. Роман нашел нужный детский жаропонижающий сироп и тот самый специфический ингалятор для дыхания, который был жизненно необходим Лиле. Ценник на этих двух препаратах превышал его заработок за два дня тяжелого труда.
Он осмотрел зал. Провизор была занята старушкой, которая долго расспрашивала о мази для суставов; охранник у входа отвлекся на телефон. Сердце Романа колотилось о ребра, словно отбойный молоток. Он был уверен, что этот звук выдаст его с головой.
Дрожащей рукой он положил лекарства в карман куртки и повернулся к выходу, заставляя себя идти медленно, не бежать. Он был в нескольких сантиметрах от свободы, когда тяжелая рука легла ему на плечо.
— Прошу прощения, уважаемый, — раздался голос. Это был охранник. Глаза у него были добрые, усталые, но тон — железный. — Мне придется попросить вас вывернуть карманы.
Мир Романа рухнул. Желание рвануть с места пронзило ноги, но он знал, что это только ухудшит ситуацию. Слезы запекли в глазах, он полез в карман, достал украденные лекарства и протянул их охраннику.
— Пожалуйста, — прошептал Роман, его голос сорвался. — Моя девочка очень больна. Ей нужны эти лекарства, иначе она может умереть. У меня нет денег, но я клянусь, я всё верну, я отработаю…
Охранник смотрел на Романа с искренним сочувствием, но долг победил. Он медленно покачал головой:
— Мне жаль, человек. Но я должен вызвать полицию. Такой порядок.
Через двадцать минут красно-синие проблесковые маячки патрульной полиции уже освещали заснеженный тротуар возле аптеки, бросая тревожные тени на стены соседних домов. Романа вывели в наручниках и посадили на заднее сиденье служебного «Приуса», пока соседи и случайные прохожие глазели, снимая всё на телефоны.
В голове Романа крутилась одна-единственная мысль, причинявшая физическую боль: Лиля дома, одна, больная, ждет папу, который не вернется.
Новость об аресте Романа разлетелась по их спальному району, как лесной пожар. Баба Валя, их пожилая соседка из квартиры напротив, в конце концов нашла Лилю, плачущую в темной квартире, и немедленно вызвала «скорую».
Врачи ввели девочке необходимые лекарства, стабилизировав её состояние, но государственная машина заработала быстро и безжалостно. Служба по делам детей сообщила Валентине Ивановне, что поскольку отец арестован, а других родственников нет, Лилю временно переведут в центр социально-психологической реабилитации, пока не решится судьба её отца.
Дело Романа поручили судье Екатерине Андреевне Вербицкой. Её репутация шла впереди неё: во всем районном суде, да и в городе в целом, её знали как справедливую, но бескомпромиссную «Железную леди», которая не терпела оправданий.
С тех пор как три года назад страшная авария на скользкой трассе под Киевом лишила её возможности ходить, она похоронила себя в работе. Екатерина Андреевна придерживалась буквы закона с такой жесткостью, которую некоторые называли хладнокровием.
В утро суда над Романом в зале заседаний яблоку негде было упасть. Община разделилась. Кто-то пришел поддержать Романа, понимая, что это любящий отец, доведенный до отчаяния нищетой. Другие считали, что кража есть кража, независимо от мотивов, и закон должен быть один для всех.
Роман сидел за столом ответчика, рядом со своим государственным адвокатом. На нем был одолженный у соседа костюм, который немного жал в плечах. Руки он крепко сплел в замок, чтобы скрыть дрожь, а глаза были красными и опухшими от бессонных ночей. Он не видел Лилю уже две недели. Баба Валя передала через адвоката, что дочка спрашивает о нем каждый день.
Судья Екатерина выкатила свою коляску по пандусу на возвышение к судейскому столу и окинула суровым взглядом переполненный зал. Она просмотрела дело еще вечером. Отчаявшийся отец. Больной ребенок. Это было именно то дело, которое рвало душу на куски, но закон — это не сборник советов, а строгий набор правил.
— Встать! Суд идет! — объявил судебный распорядитель, и ирония этих слов повисла в воздухе, поскольку сама судья оставалась сидеть.