И всё. Никаких истерик, никаких театральных выяснений отношений, никаких звонков в слезах. Всего четыре слова, которые навсегда решили его судьбу. Я стояла посреди своей идеальной кухни, пустым взглядом глядя на сковородку, где овощи медленно превращались в уголь, а вверх поднимался едкий дым. Это всё казалось сценой из какого-то дешевого сериала, а не моей реальной жизнью.
В груди должно было печь от боли, но вместо этого там воцарилось какое-то пустое, жуткое спокойствие. Я вдруг вспомнила слова своего отца. Мне тогда было семнадцать, и я горько плакала из-за своего первого разбитого сердца. Папа положил свою тяжелую, теплую руку мне на плечо и сказал: «Вика, запомни. Мужчина, который начинает прятать от тебя свой телефон, уже ушел от тебя душой. Никогда не умоляй остаться того, кто тебя уже бросил».
Тогда, в подростковом возрасте, я только закатила глаза, считая это старческим ворчанием. Но сейчас его слова прозвучали как настоящее пророчество. Я механически выключила плиту. Комната наполнилась горьковатым запахом жженого лука. Я молча положила лопатку на стол.
Груз предательства давил на плечи, но под ним начало прорастать другое чувство — холодное, точное, почти хирургическое. Решимость. Если Антон так сильно захотел в постель к Лере, то именно там он и останется. Навсегда.
Я не кричала. Я не плакала. Вместо этого я пошла на балкон и достала первую пустую картонную коробку, оставшуюся еще со времен моего переезда. Поставила ее на кровать, которую мы еще утром делили на двоих, и начала паковать его вещи. Аккуратно, вещь за вещью.
Первым я сложила его любимое худи — старое серое худи, мягкое от лет носки. Я помнила тот вечер, когда он набросил его мне на плечи после нашего первого свидания на Подоле, когда нас внезапно застал летний дождь. На мгновение мои пальцы замерли на этой ткани. Воспоминание обожгло душу, как капля лимонного сока, попавшая на свежую царапину.
Но я быстро отогнала эти мысли. Я разгладила худи, положила его на дно коробки и закрыла крышку. В этот момент я не просто паковала одежду. Я демонтировала нашу совместную жизнь.
Одна коробка превратилась в две, потом в три. Эти ритмичные движения странным образом успокаивали меня. Сложить рубашку, положить в коробку, закрыть. Казалось, что с каждой разглаженной складкой на его одежде я выравнивала и освобождала уголки собственного сердца от его присутствия.
Флаконы с его парфюмом, стоявшие на комоде, теперь казались мне маленькими стеклянными памятниками его лжи. Они безжалостно полетели в пузырчатую пленку. Его зубная щетка, бритва, полупустой лосьон после бритья, без которого он якобы жить не мог — всё это было аккуратно сложено в несессер. Я даже осторожно скрутила провод его электробритвы, будто моя идеальная педантичность могла скрыть ту ярость, что питала каждое мое движение.
К полуночи я полностью очистила комнату от его существования. Восемь коробок, два чемодана, его обувь, галстуки и даже та нелепая кружка, которую он якобы получил в подарок от бабушки, хотя я прекрасно знала, что он купил ее в Jysk.
От Антона не осталось ничего. Даже наволочку, на которой он спал, я сняла, аккуратно сложила и положила сверху на последний чемодан. Квартира сразу стала выглядеть иначе без его хлама. Она стала чище. Светлее.
Я взглянула на часы. 22:15.
Решение вспыхнуло в моей голове, как молния. Я не собиралась оставлять эти коробки в коридоре, чтобы они пылились и мозолили мне глаза. Они должны были быть там, где Антон решил провести эту ночь.
Я начала загружать машину. Ходка за ходкой вниз по лестнице, мышцы ныли от непривычного веса, дыхание сбивалось. Но каждый глухой звук закрытия багажника моего авто чувствовался как жирная точка в конце длинного, изнурительного предложения. С этим покончено.
В 22:45 машина была забита под завязку. В 23:00 я уже ехала по ночному Киеву, разрезая фарами темноту проспекта. Впереди замаячил жилой комплекс Леры — те самые яркие фасады «Комфорт Тауна», ухоженные газоны и закрытая территория. Место, где люди очень любят делать вид, что в их жизни всё идеально. Я хорошо помнила этот дом, ведь Антон как-то просил подвезти его сюда якобы на «рабочую встречу команды».
Как назло (или на счастье), ворота открылись, выпуская чье-то авто, и я без проблем проскользнула на территорию, а затем и в подъезд, подняв первый чемодан на третий этаж.
Из-за одной из дверей глухо доносилась музыка. И смех. Женский смех, значительно выше и звонче моего.
Я не стала задерживаться. Вместо этого я методично выставила все восемь коробок, два чемодана и пакеты под её дверью. Настоящий алтарь предательства. А на самый верх положила один единственный сложенный лист бумаги.
«Вещи Антона. Теперь он твой. Вика».