Дождь лил непрестанно. Это был не просто ливень, а настоящая стена воды, которая, казалось, с яростью атаковала землю. Такой шторм за считанные секунды пропитывал плотную ткань джинсов насквозь, а фары встречных машин превращал в размытые, тусклые пятна, напоминающие заплаканные глаза.
Екатерина Мельник крепко сжимала руль своего старенького зеленого «Рено Кангу». От напряжения костяшки на её пальцах побелели. Она совершенно не планировала останавливаться.
Она не знала его имени. Не знала, какая трагедия постигла этого человека. Катя видела лишь одинокую фигуру: мужчина тяжело прихрамывал, его спина сгорбилась под сокрушительной тяжестью насквозь мокрого тактического рюкзака. Он брел в одиночестве по извилистой, опасной двухполосной дороге неподалеку от Ясногородки.
Она могла бы просто поехать дальше. Большинство людей так бы и поступило. Собственно, все остальные машины уже промчались мимо.
Но что-то глубоко внутри, в самой груди, болезненно сжалось. Этот силуэт солдата, которого медленно поглощала штормовая тьма, не отпускал её.
Вдруг в памяти четко, словно колокольчик, прозвучал голос её маленькой дочки:
— Почему люди идут одни, мама?
И Екатерина услышала, как её собственное сердце отвечает теми же словами, что и ребенку несколько лет назад:
— Потому что иногда, солнышко, никто не останавливается.
В тот вечер она остановилась.
Дождь хлестал уже несколько часов, заливая узкие объездные дороги вокруг Ясногородки холодными, безжалостными серебристыми потоками.
Катя щурилась, вглядываясь в размытое лобовое стекло. Дворники её рабочего «Кангу» ритмично, но из последних сил пытались справиться с ливнем.
На часах было почти восемь вечера. Она должна была быть дома еще несколько часов назад. Там её Алиса, одетая в любимую пижаму, наверное, сидела в обнимку со старым плюшевым медведем, пила теплое молоко и ждала маму.
Но рабочее авто пекарни снова сломалось. Екатерина задержалась, стоя под ледяным дождем, чтобы помочь владельцу натянуть тент на кузов, прежде чем непогода окончательно всё испортит.
Она никогда не жаловалась. Ни тогда, когда в их старом доме хрипел и выключался газовый котел. Ни тогда, когда во время грозы угрожающе мигал свет. И даже тогда, когда счетов становилось больше, чем денег от зарплаты.
Катя не жила ради «большего». Она жила ради «достаточного». И в тот вечер этим «достаточным» было теплое одеяло, машина, которая всё же завелась, и дорога, ведущая домой.
Пока она не увидела его.
Он медленно шел по узкой обочине. Голова была низко опущена, чтобы укрыться от ветра, а одежда прилипла к телу, словно вторая, ледяная кожа. Мужчина сильно прихрамывал, тяжело заваливаясь на один бок с каждым болезненным шагом.
Большой рюкзак тянул его вниз. Когда Екатерина проезжала мимо, у неё перехватило дыхание. Здоровая, рациональная и очень уставшая часть её мозга кричала ехать дальше.
Голос в голове, воспитанный годами осторожности и страшными новостями, предупреждал:
Не подбирай незнакомцев в темноте, Катя. Тем более, когда ты одна.
Но другой голос — более тихий, старший, вынырнувший из глубин памяти, — принадлежал её покойному отцу. Когда-то, в такой же беспощадный дождь, он сказал ей:
— Если никто другой не останавливается, Катя, возможно, это должна сделать ты.
Она плавно нажала на тормоза.
Мужчина не поднял головы. Возможно, он уже не ждал помощи. Возможно, подумал, что машина просто замедлилась перед поворотом.
Но когда она опустила пассажирское окно и, перегнувшись через сиденье, крикнула, пытаясь перекричать грохот дождя, он наконец обернулся.
— Эй! — мягко позвала она. — С вами всё в порядке?