На следующий день Богдан появился сам. Такого раньше не случалось. Он лишь раз постучал и открыл дверь своим ключом до того, как я дошла до коридора.
— Вам действительно стоит лучше запирать двери, — бросил он как между прочим.
— Я запираю, — ответила я.
Он тонко улыбнулся.
— Просто переживаю за вас.
Богдан прошел в гостиную без приглашения и сел в кресло. Широко расставил ноги, словно уже был полноправным хозяином этого пространства.
— Нам нужно мыслить практично, Мария Павловна, — начал он свой монолог. — Рынок сейчас на подъеме. Проценты по кредитам терпимы. Было бы неразумно ждать.
— Ждать чего? — спросила я, скрестив руки на груди.
— Выгоды для всех. — Он откинулся на спинку. — Я даже не подозревал, что ваш дом — это какой‑то нетронутый музей.
— А я не подозревала, что мой дом — это общественный актив, — парировала я.
Он сухо фыркнул:
— Да бросьте, вы же одна семья.
Потом он немного наклонился вперед, и его голос упал на несколько тонов:
— Тася очень переживает. Она считает, что вы… сдаете позиции.
Я выдержала его взгляд, не моргнув.
— Да?
— Вы стали забывчивой. Слишком резко реагируете. Воспринимаете все слишком близко к сердцу.
— Я воспринимаю свою собственность близко к сердцу, — поправила я.
На этот раз он не улыбнулся.
— Вы же не хотите, чтобы все это превратилось в грязный процесс, правда?
Вот оно. Не совсем прямая угроза. Но достаточно близко к ней.
— И как выглядит этот «грязный процесс»? — спросила я тихо.
Он замялся, подбирая слова.
— Ну, если медицинская комиссия определит, что вы не полностью способны управлять своими активами, события могут разворачиваться очень быстро. Органы опеки и суды обычно ставят в приоритет стабильность интересов детей.
Детей. Мойих внуков только что превратили в рычаг судебного давления.
— Как интересно, — мягко сказала я. — А я почему‑то думала, что суды ставят в приоритет факты и доказательства.
Его челюсть напряглась.
— Вы нас совершенно неправильно понимаете.
— Нет, — ровным голосом ответила я. — Я понимаю вас идеально.
Он резко встал.
— Мы пытаемся помочь до того, как начнется дальнейшая деградация.
Деградация. Он очень хотел, чтобы я проглотила этот термин. Чтобы я поверила в неизбежность своего упадка. Я же тоже встала.
— На следующей неделе у меня плановый медицинский осмотр, — солгала я спокойно и не моргнув. — У своего семейного врача.
Это заставило его замереть.
— Я… не знал об этом, — растерянно сказал он.
— Вы не знаете о многих вещах, Богдан, — ответила я.
Тишина затянулась. Затем он коротко кивнул:
— Что ж, посмотрим, что скажет ваш врач.
И он ушел. Как только за ним закрылась дверь, я медленно выдохнула. Они ускоряли темп. Значит, мне придется действовать быстрее, чем я планировала.
В четверг я сама поехала в офис Данило Игоревича в Ирпене — тихом пригороде, где пахло жареным кофе и сосновой хвоей. Его кабинет был скромным. Никаких кричащих дипломов в золотых рамках. Только стеллажи с толстыми юридическими справочниками и фотография золотистого ретривера на столе.
Он слушал. По‑настоящему слушал. Когда я закончила пересказывать всё — про риелторшу, отмененную запись, медицинческий шантаж и комментарий про «юридическую дееспособность», он откинулся в кресле.
— Вы не растеряны, Мария Павловна, — сказал он прямо.
— Нет.
— Вами просто грамотно манипулируют.
— Именно так.
Он коротко кивнул:
— Тогда мы сделаем встречный ход.
Он четко и без воды очертил варианты. От отзывных трастов. Договоров пожизненного содержания с жесткими ограничениями. Предупредительных заявлений нотариусам. А потом сказал кое‑что другое.
— Вы можете продать дом, — спокойно произнес он. — На ваших собственных условиях. Тихо. Без публичных объявлений.
Эта идея просочилась в комнату, словно свежий ветер. Продать. Не им. Кому‑то другому.
— Если вы продадите недвижимость до того, как будет инициирован любой юридический процесс относительно вашей дееспособности, — продолжил адвокат, — им просто будет не за что оспаривать. Актив исчезнет. Рычаг влияния испарится.