Я просто делала скриншоты. Каждый пост. Каждый язвительный комментарий. Каждое самовлюбленное селфи, на котором она хвасталась украденным богатством. Я делала это не для того, чтобы пристыдить ее перед кем-то. Я собирала официальный протокол. Я позволяла правде самой свидетельствовать против нее.
Потом я распечатала их — абсолютно все — в ближайшем копицентре, аккуратно сложила в картонную папку и отнесла в офис Дарьи Викторовны. Адвокатесса тщательно просмотрела каждый лист. Ее губы превратились в тонкую линию, а стильные очки сползли на кончик носа.
— Она выставляет вас нахлебницей, параллельно соря деньгами, которые ей юридически не принадлежат, — констатировала Дарья.
Я лишь молча кивнула.
— Она сама сделала себя публичным лицом этого выигрыша, — добавила Дарья с легкой хищной улыбкой. — И это играет нам на руку.
Потому что чем громче моя дочь хвасталась своими богатствами, тем сильнее она себя подставляла. Каждая отмеченная геолокацией дорогая бутик. Каждый роскошный ресторан. Каждая элитная покупка, задокументированная в интернете, не имела под собой никакого законного финансового основания — по крайней мере такого, которое бы официально значилось на ее имя до момента кражи.
— Она делает нашу работу за нас, Мария Степановна, — подытожила адвокатесса. — Мошенники, опьяненные безнаказанностью, всегда так делают.
На той же неделе следствие и комиссия лотереи официально подтвердили подлинность видеозаписей, верифицировали мои банковские выписки об оплате картой и признали подпись на обратной стороне билета моей. Все складывалось в единую, идеальную картину.
И я до сих пор не сказала ей ни слова. Потому что чем больше она постила, тем глубже яму сама себе копала. А я не собиралась мешать ей, пока она так старательно держала лопату в собственных руках.
Тишина наступила очень быстро. Через два дня после того, как суд наложил арест на ее счета, лента Алины замерла. Больше никаких веселых «бумерангов» с коктейлями на крыше, никаких распаковок люксовых сумок от известных брендов, никакого звона хрустальных бокалов. Просто абсолютный, глухой вакуум.
Я представляла, как она проснулась тем утром, сладко потянулась на своей новой огромной кровати king-size, лениво потянулась за телефоном, чтобы проверить баланс или оплатить доставку завтрака… и увидела, что все ее карты заблокированы. Отклонено. Доступ запрещен. Арест средств.
Я ясно представляла, как ее легкое недоумение стремительно перерастает в животную панику. Ее истерические звонки на горячую линию «Первого Столичного». Ее шок и ярость, когда оператор службы поддержки холодно отвечал, что не может предоставить информацию, поскольку счета заморожены по постановлению суда. Тот липкий, парализующий ужас, который начал расползаться по ее телу, когда она наконец осознала: произошло что-то непоправимое.
Но я не улыбалась. В этом не было ни капли сладкой мести. Это была битва за собственное достоинство. Я всю жизнь делала все правильно. Любила ее сверх своих сил. Жертвовала собой, ничего не требуя взамен. Отдавала последнее, не ожидая благодарности. А она отплатила мне жестокими насмешками и изгнанием на улицу под дождь. Поэтому нет, мне совсем не было смешно, когда эта тишина наконец накрыла ее с головой.
Я просто ждала. Позволила последствиям ее собственных поступков найти ее самостоятельно.
Тем временем государственные органы и следователи проверили каждую мельчайшую деталь. Штампы времени, геолокацию, ракурсы с камер наблюдения, почерковедческую экспертизу подписи. Все безоговорочно указывало на меня. И когда все формальности были завершены, они назначили официальную пресс-конференцию. Небольшую, без лишнего пафоса.
Ровно столько журналистов центральных изданий, сколько нужно, чтобы сделать правду публичной. Никакого предупреждения Алине никто не отправлял. Мне не нужно было перед ней оправдываться. Она уже рассказала свою лживую версию истории на весь интернет. Теперь настала моя очередь говорить правду.