Соломия медленно открыла дверь и вышла на крыльцо. Она крепко прижимала к себе младенца, а старшие дочери мгновенно сбились в стайку за её спиной, словно перепуганные птенцы, хватаясь за подол её платья. Бледные зеленоватые тени старых синяков на её запястьях всё ещё были хорошо заметны при ярком дневном свете.
Максим молча шагнул вперёд, заслоняя её собой. Гром встал рядом с ногой хозяина. Шерсть на загривке пса встала дыбом, он превратился в сжатую пружину, ожидая лишь одной короткой команды.
— Думала, сможешь так просто сбежать от меня? — фыркнул Вадим, делая шаг вперёд. Его голос вибрировал от возмущения, но под ним скрывалось нечто куда более тёмное — извращённая жажда контроля. — Думала, сможешь забрать моих детей?
Майор Ковальчук спокойно, но твёрдо поднял руку в чёрной кожаной перчатке, останавливая мужчину.
— Давайте решать всё цивилизованно, граждане. Без лишних эмоций.
Полицейский внимательно оглядел сцену: ветерана, стоявшего неподвижно, словно гранитная скала; женщину, которая дрожала, но не отводила глаз; испуганных детей и готовую к прыжку собаку. Взгляд Ковальчука смягчился, когда он заметил, как младшая девочка судорожно вжимается в материнскую ногу, прячась от родного отца. Предложив всем зайти в дом, майор готовился задать несколько очень важных вопросов.
Внутри небольшой светёлки майор Ковальчук начал свою работу. Он задавал вопросы — не громкие и не навязчивые, а предельно осторожные, взвешенные, словно ступал по тонкому льду. И комната ответила за Соломию задолго до того, как она сама разомкнула губы.
Полицейский безошибочно считал всё: то, как дети инстинктивно шарахались от одного только звука голоса Вадима, доносившегося со двора; остатки страшных, пожелтевших синяков на тонких запястьях женщины; животный, парализующий страх, вспыхивавший на лицах девочек при одном лишь упоминании о возвращении в родной дом. Когда Соломия наконец заговорила, описывая свою ночную побег — тихо, ровно, без каких-либо театральных преувеличений, — Ковальчук слушал, не перебивая.
Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напряглось от тяжёлого понимания. Это был опыт, добытый годами наблюдений за женщинами, которые приходили в отделение с точно таким же ледяным отчаянием в глазах. Ковальчук тяжело, протяжно вздохнул, закрыл свой блокнот, вышел на улицу и решительно повернулся к Вадиму.
— Я открываю уголовное производство по факту систематического домашнего насилия, — жёстко и безапелляционно отрезал майор. Его голос не оставлял места для дискуссий. — Завтра утром вы явитесь в районный суд.
Ноздри Вадима хищно раздулись от неконтролируемой, слепой ярости. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки.
— Вы не имеете никакого права отнимать у меня мою семью! — рявкнул он.
— С вами им небезопасно, — просто и твёрдо парировал Ковальчук.