Тем же утром доктор Макаренко созвал экстренное совещание руководства центра в главном корпусе. Факты были жестокими и неоспоримыми: Уголёк отказывался от еды уже почти неделю. Потеря веса стала критической. Анализы крови кричали о сильном обезвоживании и катастрофическом дефиците питательных веществ. Капельницы с физраствором и глюкозой, которые ему ставили, лишь поддерживали искру жизни, но не могли бесконечно заменять полноценное питание.
В кабинете воцарилась тяжёлая тишина, когда Андрей положил на стол распечатки медицинских карт. Все присутствующие за годы работы видели животных в ужасных состояниях, но история Уголька разбивала сердце по-особенному. Возможно, потому что он был ещё совсем крохой. Возможно, потому что в его абсолютном отказе бороться чувствовалась какая-то взрослая, невероятно глубокая печаль. Где-то в своём маленьком сознании он продолжал звать маму, которая уже никогда не придёт на помощь.
Марина, руководитель операционного отдела приюта, решилась озвучить то, о чём думали все, но боялись сказать вслух:
— Андрей… В случаях, когда животное полностью теряет жажду жизни, когда его физические и душевные страдания перевешивают любую надежду на выздоровление… Возможно, самым гуманным решением будет отпустить его. Без боли.
Это было решение, которое в центре никогда не принимали легкомысленно. Но иногда оно оставалось единственным честным выходом, когда качество жизни уже невозможно было вернуть.
Однако доктор Макаренко почувствовал, что просто не может с этим смириться. Что-то в Угольке не давало ему покоя. Какое-то глубокое, инстинктивное чувство подсказывало: несмотря на все неутешительные прогнозы, где-то глубоко под слоями боли и тьмы в этом маленьком теле ещё тлеет жизнь. Андрей помнил, как сильно и ритмично билось крошечное сердце во время осмотра. Он видел, как маленькие ушки медвежонка слегка поворачивались, когда определённые звуки привлекали его внимание.
Там был разум. Там было осознание. Пусть и погребённое под тоннами горя.
— Дайте мне время, — твёрдо сказал Андрей, глядя в глаза коллегам. — Всего две недели. Я хочу попробовать нетрадиционные подходы. То, о чём не пишут ни в одном ветеринарном учебнике.
Команда колебалась. Все переживали, что это лишь бессмысленно затянет страдания малыша. Но безупречная репутация доктора Макаренко и десятки животных, вытащенных им с того света, сделали своё дело — он получил ту отсрочку, о которой просил.
Они дали Угольку ещё 14 дней. С условием фиксировать каждую попытку лечения для последующего анализа.
Когда совещание закончилось и сотрудники разошлись по своим участкам, Андрей остался в кабинете один. Он долго смотрел в окно, туда, где виднелась крыша карантинного бокса. Он выиграл время, но понятия не имел, как именно его использовать.
Однако глубоко в душе врач знал одно: история этого карпатского медвежонка не должна закончиться так трагически.