Следующие несколько дней в эко-клубе «Сосновая грива» слились для Ильи в один сплошной, тягучий туман. Отголосок той удивительной, почти мистической связи, которая неожиданно вспыхнула между ним и Буревестником, всё ещё витал в воздухе. Парень никак не мог избавиться от этого тревожащего чувства. Он часами лежал в своей постели в арендованном мамой гостевом домике, глядя в деревянный потолок.
Илья не был до конца уверен, что именно вызывало эту дрожь в груди: неожиданное внимание киевской публики, резкий выброс адреналина или что-то гораздо более глубокое, спрятанное на самом дне его израненной души. Его мысли постоянно, словно стрелка компаса, возвращались к чёрному жеребцу.
Дикий, непокорный взгляд Буревестника, его лоснящееся мускулистое тело и тот незабываемый миг, когда огромный зверь добровольно склонил перед ним голову, словно в какой-то безмолвной исповеди. Всё это снова и снова яркими вспышками прокручивалось в его памяти. Буревестник не был обычной спортивной лошадью, привыкшей к тёплой конюшне, дорогим попонам и рафинаду с человеческой ладони.
Он был настоящей живой силой. Диким жеребцом, чьё детство прошло на бескрайних просторах украинского юга, где-то в таврийских степях, где гуляют только вольные ветры. Он жил там, не зная ни тяжёлой уздечки, ни кожаного седла, ни жёстких человеческих приказов. Это был зверь, чей дух казался абсолютно несгибаемым. Немногие лошади могли похвастаться такой же яростной независимостью, и ещё меньше находилось смельчаков среди киевских инструкторов, которые решались бросить ему вызов.
Но Илья увидел в нём то, чего не замечали другие. Когда утреннее солнце только начало подниматься над верхушками высоких вышгородских сосен, заливая территорию комплекса мягким золотистым светом и разгоняя туман от Киевского моря, парень снова оказался у левады. Он тихо сидел в своей инвалидной коляске, накинув на плечи тёплую куртку, и неотрывно наблюдал за жеребцом.
Буревестник нервно мерил шагами просторный загон. Его тяжёлые копыта ударяли по утренней, покрытой росой земле с таким глухим грохотом, что тот напоминал отдалённые раскаты грома. Мощь в каждом его движении была бесспорной. Илья почти физически ощущал эту первобытную энергию, которая вибрировала в каждом мускуле животного. Буревестник всем своим существом стремился вырваться на волю, подальше от этих ровных деревянных заборов и запаха чужих людей.
Тем временем слухи о происшествии на выходных распространялись по конюшне со скоростью света. Разговоры о восемнадцатилетнем юноше в коляске, который каким-то чудом сумел успокоить самого сложного коня в области, не стихали ни на минуту. Все местные конюхи, грумеры и тренеры слышали эти пересуды.
Но большинство из них откровенно иронизировали, попивая кофе у амуничника. Они неделями бились над Буревестником, применяя все известные европейские методики, а он лишь глухо огрызался. Ни один дипломированный профессионал не смог продвинуться ни на шаг. Но Илья сделал то, что оказалось им не под силу. Он подобрал ключик к этому стальному сердцу.
Пока парень молча наблюдал за животным, к нему неторопливо подошёл Григорий Иванович Остапенко. Главный тренер клуба был из тех стариков, про которых говорят: «видел всё и даже больше». Его руки были густо покрыты грубыми мозолями от постоянной работы с кожаной конской сбруей, а лицо, обветренное годами тяжёлого труда под открытым небом, казалось высеченным из дерева. Обычно суровый, требовательный и немногословный, сейчас он смотрел на парня с каким-то новым, непривычным выражением глубокого уважения.
— А ты с сюрпризом, Илья, — начал Григорий Иванович, тяжело опираясь на ограду левады. Его голос звучал хрипло от утренней прохлады, но очень задумчиво. — Ты какой-то… другой.
Илья медленно повернул голову к старому тренеру, однако ничего не ответил. Он совсем не знал, как реагировать на такую откровенную похвалу. Она вызывала в нём лишь острый дискомфорт, словно он случайно надел чужую куртку, которая была ему велика. Сама мысль о том, что он, прикованный к коляске подросток, может быть в чём-то «особенным» или достойным такого внимания, казалась ему теперь дикой.
— Я долго возился с этим вороным дикарём, — продолжил Остапенко, не отрывая прищуренного взгляда от чёрного коня. — И я никогда, слышишь, ни разу в жизни не видел его таким. Он упрямый, как гранитная скала. Я не думаю, что кто-то из двуногих когда-либо подходил к нему так близко и так безопасно, как ты вчера. Такое впечатление, что он наконец нашёл того единственного, кому может доверять в этом мире.
Илья нервно заёрзал в своём кресле и быстро опустил глаза на обездвиженные ноги, скрытые под пледом. Он совсем не чувствовал, что заслуживает чьего-то доверия — особенно после всего того ужаса, что с ним случился. Дело было не только в самой аварии на квадроцикле, которая безжалостно сломала ему позвоночник. Дело было в том, как кардинально и необратимо изменился мир вокруг него. Его собственное «я» рассыпалось на мелкие осколки в ту страшную минуту, когда столичные хирурги с сожалением констатировали, что он больше никогда не сможет сесть в седло.
Григорий Иванович, казалось, легко прочитал эти горькие, тёмные мысли в глазах юноши. Его обветренное лицо вдруг смягчилось.
— Я знаю, что тебе невероятно тяжело, сынок, — тихо сказал тренер с неожиданной, отеческой искренностью. — Но то, что ты вчера сделал на манеже… это история не только про этого дикого коня. Это история про тебя самого. Ты показал ему, что доверия не обязательно добиваться силой и давлением. Иногда животному просто нужен тот, кто сам прекрасно знает, каково это — быть уязвимым, сломленным и беззащитным.
Илья глубоко, судорожно выдохнул. В его груди вдруг стало очень тесно от наплыва эмоций, которые он так долго прятал от всех, даже от матери. Его взгляд снова скользнул к Буревестнику. Жеребец перестал нервно шагать вдоль досок и теперь мирно, размеренно щипал редкую утреннюю траву у забора, время от времени поглядывая в их сторону.
— Как вы думаете… — голос Ильи дрогнул, и он почти перешёл на хриплый шёпот. — Вы думаете, у нас с ним правда может что-то получиться?
— Я не просто думаю, я уверен. Ты уже доказал всем этим скептикам, что может, — твёрдо ответил старый Остапенко. — Но тебе понадобится океан времени. Буревестник пережил жестокий отлов, он видел то, о чём мы с тобой можем только догадываться. Но я увидел в тебе кое-что важное, Илья. Я верю, что в тебе есть тот самый внутренний стержень, чтобы достучаться до его раненого сердца.
Эти мудрые слова повисли в свежем утреннем воздухе, смешиваясь с запахом хвои. Илья почувствовал, как где-то очень глубоко внутри него вспыхнул крошечный, слабый огонёк надежды. Но эта надежда была ещё такой хрупкой, такой полной страха перед новой неудачей.
— Я не знаю, готов ли я к этому морально, — честно признался подросток, сжимая холодные подлокотники. — Я просто не знаю, выдержу ли всё это снова, если вдруг ничего не получится.
— А тебе и не надо выдерживать всё и сразу, никто не требует от тебя олимпийских медалей. Делай самые маленькие шаги. Начни с простого: позволь себе снова доверять. Доверять себе. И доверять ему.
Доверие. Это короткое слово Илья старательно и беспощадно вычёркивал из своего словаря последние два года. После тех проклятых Карпат, после потери всех мечтаний, он выстроил вокруг себя глухую, непробиваемую бетонную стену отчуждения. Но здесь, рядом с этим диким степным конём, что-то действительно начало меняться. Между ними протянулась невидимая, но прочная нить. Впервые за очень долгое время Илья позволил себе просто поверить в чудо.
— Ладно, — наконец очень тихо, но твёрдо произнёс он. — Я попробую.