Она не ответила на вопрос. Что, собственно, и было ответом.
Через час отец прислал мне три слова: «Надо поговорить. Сейчас».
Я ответила одной строкой: «Завтра. 12:00. Публичное место».
Он отписал мгновенно: «Дома».
Я долго смотрела на экран телефона, чувствуя, как внутри меня все окончательно встает на свои места. Никаких сомнений больше не было.
«Нет», — напечатала я в ответ. — «Ты хотел зрителей, когда я уходила из дома. Ты получишь их, когда будешь спрашивать меня “почему”».
Мы встретились в понедельник в неприметном придорожном кафе на трассе за городом, где обычно завтракают дальнобойщики и никому нет дела до того, выглядит ли взрослый мужчина так, будто не спал несколько суток.
Он приехал на десять минут раньше. Я поняла это сразу, потому что, когда я зарулила на парковку, его рабочий пикап уже стоял там — криво, занимая два места сразу, будто он влетел туда на бешеной скорости и резко ударил по тормозам.
Дядя Дмитрий сидел рядом с ним в кабинке. Ну конечно, он взял его с собой. Мужчины типа моего дяди верят, что женщина настроена серьезно только тогда, когда рядом есть другой мужчина, способный поглотить первую волну удара.
Никто из них не заказал еды. На столе стояли только две пустые чашки из-под самого дешевого кофе.
Я молча подошла, села напротив и положила свою папку на стол. Мой отец посмотрел на эту стопку бумаг так, будто само присутствие картона наносило ему личное оскорбление.
— И что это такое? — презрительно бросил он.
Я медленно подвинула папку по столешнице ближе к нему:
— Это разница между той историей, которую ты рассказываешь всем, и моей.
Он открыл первую страницу с таким видом, будто ожидал увидеть там какие-то детские каракули или женские истерики. Эта самоуверенность продержалась на его лице ровно десять секунд. Его взгляд скользнул вниз, к итоговой сумме, и резко дернулся обратно ко мне. Казалось, сами эти цифры дали ему пощечину.
Дядя Дмитрий наклонился ближе, вчитался в первую строку и едва слышно прошептал:
— Обалдеть…
Я структурировала все так, чтобы не оставить никакого пространства для их любимых театральных представлений. Сначала шла общая сумма прямой финансовой поддержки за последние тридцать месяцев. Потом — разбивка по категориям. Отдельно корпоративные расходы, которые я покрывала или спасала от штрафов. Отдельно личные переводы членам семьи. Дальше шли распечатки скриншотов, сообщений, чеков, пропущенных налоговых деклараций, которые я исправляла по ночам, и, наконец, очень консервативная оценка моего неоплачиваемого административного труда.
В самом конце лежала фотография баннера. Никаких длинных речей, никакой мелодрамы. Только сухие факты.
Мой отец слишком резко перевернул страницу, едва не надорвав ее.
— Это просто смешно! Ты раздула эти цифры. Ты все преувеличиваешь!
— Правда? — спокойно переспросила я.
Он ткнул толстым пальцем в одну из строк:
— Эта программа, эта твоя CRM-система… Она же не для меня была! Она была для офиса!
— Именно, — кивнула я. — Для твоего офиса. Для твоей компании.
Он лихорадочно перевернул еще одну страницу:
— А эти платежи за топливо для бусиков? Они были временными!
— Три месяца подряд, — отрезала я. — И все три месяца наступили уже после того, как ты клялся мне, что с зарплатным фондом и деньгами на текущие расходы все абсолютно «прекрасно».
Дядя Дмитрий к тому моменту уже стал цвета мела.
И тогда мой отец ухватился за свой самый безопасный, самый проверенный аргумент:
— Семья должна помогать друг другу! Это не значит, что ты можешь вести себя, как какой-то коллектор по микрозаймам!
— Как интересно, — я слегка наклонила голову. — Когда я жила в твоем доме, ты называл меня дармоедкой. Но когда ты годами жил на мои деньги, это вдруг стало называться «семья должна помогать».
Он резко понизил голос и зашипел:
— Не устраивай тут сцен. Не делай этого при людях.
— Ты имеешь в виду, не делай этого при свидетелях? — спросила я, обведя взглядом кафе. — Этому ты меня и научил.
Тогда дядя Дмитрий решил попытать счастья.
— Алина, дочка… я же тогда на шашлыках был пьян в стельку. Я совсем не имел в виду всей той чуши…
Я посмотрела прямо на него холодным, немигающим взглядом:
— Ты не извинился, когда протрезвел на следующее утро. Ты извинился только тогда, когда отключили рабочую программу и запахло жареным.
Ему нечего было на это ответить. Дмитрий просто опустил глаза на свои руки.
Отец мгновенно сменил тактику:
— Хорошо! Пусть так. Допустим, ты помогала немного больше, чем мы осознавали. Но ты все равно жила в моем доме в свои тридцать лет!
