Мачеха двигалась с пугающей деловитостью. Она отвернулась от него к матрасу, где спала Соня. На одну ужасную секунду Андрею показалось, что она хочет сделать ребёнку больно, и он напрягся, готовый броситься на неё всем своим маленьким телом. Но вместо этого Тамара подхватила девочку отработанным, отстранённым движением, словно поднимала мешок картошки. Софийка пошевелилась, тихо и сонно что-то промычала, но не проснулась.
Потом мачеха повернулась к Андрею и положила сестру прямо ему на руки. Тепло и тяжесть маленького сонного тела были резким контрастом к ледяному ужасу, заливавшему его вены. Это была передача. Окончательная, формальная передача ответственности. Мальчик инстинктивно сжал руки, прижимая завёрнутую в одеяло Соню к груди. Его разум отказывался понимать этот холодный, методичный ритуал, разворачивавшийся в темноте.
Это не был поступок матери. Это был поступок человека, который перерезает последнюю нить.
Не сказав ни слова объяснения, Тамара развернулась и вышла за дверь, оставив её открытой. Она даже не оглянулась проверить, идёт ли он за ней. Она просто знала, что он пойдёт. Андрей, крепко прижимая к себе сестру, поплёлся следом за ней на колючий мороз.
Сразу за хатой стояла старая деревянная подвода. Запряжённая лошадь терпеливо ждала, пуская из ноздрей густые облака пара в холодный воздух. Это была не их подвода. Мальчик узнал её — она принадлежала лесорубу с соседнего хутора, с которым мачеха о чём-то долго шепталась несколько дней назад. Вид телеги подтвердил его худшие страхи.
Всё было спланировано. Это был тайный, сознательный шаг, рассчитанный на тот час, когда лесозаготовительный посёлок был городом-призраком. Все рабочие крепко спали, печи только начинали растапливать, никто ничего не увидит и не задаст лишних вопросов. Тамара забралась на место возницы и едва заметным кивком головы велела ему садиться в кузов.
Деревянное дно подводы было твёрдым, как камень, и ледяным. Эта поездка казалась погружением в самый глубокий кошмар. Около часа телега грохотала и тряслась по узкой, разбитой лесовозной дороге, которой Андрей никогда прежде не видел. Глубокие колеи за ночь замёрзли, превратившись в сплошные выбоины.
Высоченные сосны смыкались с обеих сторон, их тёмные ветви образовывали туннель, который, казалось, поглощал даже тот слабый свет солнца, что только поднималось. Мальчик сидел, сгорбившись в кузове, крепко обхватив сестру руками. Его маленькое тело пыталось смягчить каждый удар на ухабах, чтобы не разбудить Соню.
Он попытался заговорить лишь раз. Его голос сорвался на тонкий хриплый шёпот:
— Куда мы едем?
Тамара не обернулась. Казалось, она его даже не услышала. Её спина оставалась прямой, как струна, а внимание было полностью сосредоточено на дороге впереди. Будто он и ребёнок у него на руках были не более чем грузом, который ей поручили доставить. Тишина на подводе была абсолютной, её нарушали лишь скрип деревянных колёс и мерный цокот конских копыт по мёрзлой земле.
Дорога закончилась без всякого предупреждения. Она просто перестала существовать, растворившись в стене густого, непроходимого леса. Деревья здесь были старше, толще, их корни переплетались над землёй, как скрюченные пальцы великанов. Воздух был неподвижным и тяжёлым.
Тамара натянула вожжи, останавливая лошадь. Внезапная тишина больно ударила по ушам Андрея. Она не слезла с телеги. Просто сидела какое-то мгновение, глядя в тёмную чащу, словно проверяя, правильное ли это место.
Это была конечная точка. Место без названия. Без пути вперёд и без дороги назад. Это был край известного им мира, и она привезла их сюда, чтобы оставить.
Окончательность этого места осела в желудке Андрея тяжёлым камнем. Холодный, твёрдый ком ужаса украл воздух из его лёгких. Он понял, что это не остановка. Это конец.
И тогда она заговорила. Её голос был таким же плоским и мёртвым, как серое утреннее небо. Она не повернула головы, лишь указала рукой в грубой рукавице на непроходимую стену деревьев.
— Идите прямо, — приказала она. Её слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец. — Говорят, по ту сторону есть село.
Эта фраза повисла в воздухе. Это был проблеск надежды, но настолько тонкий и хрупкий, что казался жестокостью. Село. Пункт назначения. На одно короткое мгновение мальчика накрыло отчаянное, нелогичное облегчение: это путешествие, а не казнь. Но эта надежда была лишь миражом, созданным для того, чтобы заставить его подчиниться. И этот мираж был мгновенно разбит её следующими словами. Её тон упал ещё ниже, превратившись в чистое, ледяное равнодушие:
— Дойдёте — хорошо. Нет — не моя забота.
Вот оно. Правда, лишённая всякой маскировки. Угроза перестала быть просто ощущением или страхом. Она стала озвученным фактом, декларацией о намерениях, произнесённой с такой же эмоциональной вовлечённостью, с какой продавец выбрасывает гнилые яблоки.
Это был смертный приговор. Вынесенный не со злостью или ненавистью, а с холодной, ужасающей практичностью. Она просто вычёркивала проблему из своей жизни, и её методом было отдать детей на растерзание дикой природе.
Он перевёл взгляд с её неподвижной спины на маленькое, доверчивое личико спящей сестры, и весь ужас их положения обрушился на него. Их выбрасывали, как ненужный мусор.
Из его горла вырвался сдавленный звук, смесь рыдания и мольбы.
— Нет… — прошептал он, а потом его голос прозвучал дрожащим, но чётким: — Пожалуйста, вы не можете. Она же совсем ребёнок.
Он начал перелезать через борт подводы, намереваясь встать перед ней, заставить её посмотреть на них, увидеть, что она делает. Последними крохами детской веры в мир он верил, что если бы она только взглянула на Софийку, на её невинное лицо, её сердце не выдержало бы. Никто не мог посмотреть на ребёнка и обречь его на такое.
Он неловко спрыгнул на промёрзшую землю, ноги подкашивались. Он протягивал сестру вперёд, словно она была святой реликвией, способной отвратить это невыразимое зло. Но Тамара уже двигалась.
Она не подарила им ни единого взгляда. Пока мольба Андрея висела в ледяном воздухе, она дёрнула вожжи. Лошадь, обрадованная возможности развернуться, начала неловко маневрировать с телегой на узком клочке дороги. Скрежет колёс по замёрзшей грязи был звуком того, как заканчивается его мир.
Он стоял словно парализованный. Десятилетний мальчик, державший всю свою жизнь на руках, смотрел, как подвода удаляется. Она набирала скорость, исчезая в длинном тёмном туннеле деревьев, откуда они приехали. Пыль, поднятая колёсами, мгновение покружилась в воздухе и осела. Звук конских копыт стих.
И тогда не осталось ничего. Опустилась тишина, более глубокая и страшная, чем любая, какую он когда-либо знал. Это было не отсутствие шума, это было присутствие огромного, живого равнодушия.
Лесу было всё равно. Небу было всё равно. Мир, который он знал, исчез за поворотом грунтовой дороги. Он остался один, с двухлетней сестрёнкой на руках, стоя на самом краю пропасти.