Сердце мужчины разбилось в груди на тысячу осколков. Он смотрел на страдающую дочь, понимая, что ей нужна немедленная помощь, сильные лекарства, чтобы снять спазм. Но реальность ударила его жестокой пощечиной: накануне он потратил последние шестьсот гривен на продукты и оплату света. Аптека — это бизнес, там нет места слезам и жалости: нет денег — нет лекарств.
В полном отчаянии он набрал своего прораба, Петровича, умоляя о срочном авансе.
— Роман, я бы рад тебе помочь, ей-богу, — голос Петровича звучал металлически и сухо из динамика дешевого смартфона. — Но ты же знаешь политику нашей конторы. Заказчик задерживает деньги, руководство авансов категорически не дает. Извини, друг, ничем не порадую.
Роман положил трубку и бессильно упал на колени у кровати Лили. Он с ужасом смотрел, как ее грудь судорожно дергается. Ее губы начали приобретать тот самый страшный, едва заметный синеватый оттенок, а крошечные ручки мелко дрожали. Он знал с пугающей уверенностью: без лекарств Лиля может просто не пережить эту ночь.
Тем вечером, когда девочка на мгновение провалилась в беспокойный, прерывистый сон, Роман принял самое тяжелое решение в своей жизни. Он застегнул старую, потертую куртку, поцеловал горячий лоб дочери и вышел в колючий холод киевского вечера.
Большая круглосуточная аптека сети «Фарма-Плюс» на углу их улицы была людной. Люди скупали противовирусные, пенсионеры долго пересчитывали мелочь на капли от сердца, молодежь выбирала витамины.
Роман топтался у автоматических стеклянных дверей десять невыносимо долгих минут. Его руки тряслись не от зимнего ветра, а от чистого, ничем не разбавленного страха. Он был честным человеком. Он никогда в жизни не брал чужого, не украл даже жвачки в супермаркете, не то что дорогих медикаментов.
Но образ посиневших губ его единственного ребенка толкал его за ту невидимую черту, где заканчиваются социальные правила и начинается слепое выживание. Он натянул вязаную шапку низко на глаза и вошел в резкий флуоресцентный свет аптеки.
Полки были заставлены яркими коробками, словно насмехавшимися над его бедностью. Роман быстро нашел нужный детский жаропонижающий сироп и тот самый специфический импортный ингалятор, который расширял бронхи. Ценник на этих двух препаратах превышал его заработок за три дня тяжелой работы на морозе.
Он быстро оглядел зал. Фармацевтка была занята пожилой женщиной, которая долго и нудно расспрашивала про мазь для суставов. Охранник у входа отвлекся на что-то в своем телефоне. Сердце Романа колотилось о ребра, как отбойный молоток. Ему казалось, что этот звук слышат все вокруг и он выдаст его с головой.
Дрожащей, вспотевшей рукой он сгреб лекарства, спрятал их в глубокий карман куртки и повернулся к выходу. Он заставлял себя идти медленно, естественно, хотя ноги так и хотели сорваться на бег. Он был в нескольких сантиметрах от холодного уличного воздуха и свободы, когда тяжелая рука легла ему на плечо.
— Прошу прощения, уважаемый, — прозвучал сухой голос. Это был охранник. Глаза у него были усталые, возможно, он и сам был чьим-то отцом, но тон не оставлял иллюзий. — Мне придется попросить вас показать карманы.
Мир Романа рухнул и разбился вдребезги. Животное желание ударить и рвануть с места пронзило тело, но он понимал, что это только ухудшит ситуацию. Слезы бессилия обожгли глаза. Он молча полез в карман, достал украденные коробки и протянул их охраннику.
— Пожалуйста… — прошептал Роман, и его голос позорно сорвался. — Моя девочка очень больна. Ей нужны эти лекарства прямо сейчас, иначе она задохнется. У меня нет ни копейки, но я клянусь всем святым, я принесу деньги завтра, я оставлю паспорт, я отработаю…
Охранник смотрел на мужчину с искренним сочувствием. Он видел перед собой не закоренелого вора, а загнанного в угол зверя. Но должностная инструкция победила. Он нажал кнопку на рации и медленно покачал головой:
— Мне очень жаль, мужик. Но я обязан нажать тревожную кнопку. Такой порядок. У нас везде камеры, с меня вычтут.
Через пятнадцать минут красно-синие проблесковые маячки патрульного «Приуса» уже освещали мокрый асфальт у аптеки, бросая тревожные, рваные тени на стены соседних домов. Романа жестко, по всем правилам, вывели в наручниках и посадили на заднее сиденье служебной машины. Случайные прохожие останавливались, таращились, кто-то даже снимал это унижение на телефон.
В голове Романа пульсировала лишь одна мысль, причинявшая почти физическую боль: там, в холодной квартире, его маленькая Лиля лежит совсем одна. Она задыхается и ждет папу, который сегодня не вернется.
Новость об аресте тихого соседа разлетелась по их району быстрее ветра. Баба Валя, их пожилая и очень пробивная соседка из квартиры напротив, почуяв неладное, открыла своим запасным ключом дверь. Она нашла Лилю, которая едва дышала и плакала в темноте, и немедленно вызвала скорую помощь.
Врачи успели. Они ввели девочке необходимые препараты внутривенно, стабилизировав ее состояние. Но дальше государственная машина заработала быстро и безжалостно. Служба по делам детей сообщила бабе Вале, что, поскольку единственный опекун задержан полицией, ребенка временно переведут в городской центр социально-психологической реабилитации. До тех пор, пока суд не решит судьбу ее отца.
Дело об избрании меры пресечения для Романа передали судье Екатерине Андреевне Вербицкой. Ее репутация шла впереди нее: во всем Киеве ее знали как справедливую, но абсолютно бескомпромиссную «Железную леди». Она не терпела эмоциональных оправданий.
С тех пор как три года назад страшная авария на скользкой трассе навсегда отняла у нее способность ходить, она похоронила свое сердце в работе. Екатерина Андреевна придерживалась буквы закона с такой ледяной жесткостью, которую за глаза называли жестокостью.
В утро заседания в зале суда яблоку негде было упасть. Соседи и неравнодушные разделились. Кто-то пришел поддержать Романа, понимая, что это любящий отец, которого система и нищета довели до края. Другие шептались, что кража есть кража, и если позволить красть одним, завтра начнется хаос.
Роман сидел за столом подсудимого рядом со своим государственным адвокатом. На нем был одолженный у соседа пиджак, слишком широкий в плечах и делавший его похожим на испуганного школьника. Руки в наручниках он крепко сплел в замок, спрятав под столом, чтобы скрыть нервную дрожь. Его глаза были красными, воспаленными от бессонных ночей в камере временного содержания. Он не видел Лилю уже несколько дней. Только баба Валя передала через адвоката, что дочка постоянно плачет и спрашивает о нем.
Судья Екатерина ловко выкатила свое кресло по специальному пандусу к судейскому столу. Она окинула тяжелым, профессиональным взглядом переполненный зал. Материалы ходатайства она изучила еще вчера. Отчаявшийся отец. Больной ребенок. Это была именно та социальная драма, которая обычно рвет людям душу на части. Но для нее закон — не сборник добрых советов, а строгий, математический набор правил. Кража в условиях современных суровых реалий — это серьезное преступление.
— Встать! Суд идет! — гулко объявил секретарь судебного заседания, и горькая ирония этих слов тяжело повисла в воздухе, ведь сама судья физически не могла подняться.
Прокурор Давидюк, молодой амбициозный мужчина с идеально уложенной прической и дорогими часами, встал, чтобы поддержать ходатайство.
— Ваша честь, — холодно начал Давидюк, поправляя галстук. — Хотя по-человечески мы все, возможно, и испытываем сочувствие к жизненной ситуации подозреваемого Коваля, мы не можем позволить эмоциям подменять Уголовный кодекс. Он совершил открытую кражу медикаментов на значительную сумму. Если суд начнет делать исключения для каждой грустной истории о бедности, закон потеряет свою силу. Учитывая риски, сторона обвинения просит применить меру пресечения в виде содержания под стражей.
Государственный адвокат Романа, Светлана Петровна — глубоко уставшая женщина из Центра бесплатной правовой помощи, заваленная десятками подобных дел, — делала все возможное. Она страстно апеллировала к чистому прошлому Романа, его статусу отца-одиночки и состоянию крайней необходимости, в котором он оказался. Она просила о личном обязательстве.
Но судья Екатерина слышала подобные речи сотни раз. Ее лицо оставалось невозмутимым, словно высеченным из серого гранита. Именно в тот момент, когда она открыла папку, чтобы огласить свое суровое решение, массивные дубовые двери зала суда с громким скрипом распахнулись.
Все головы в зале синхронно, словно по команде, повернулись на звук. На пороге стояла запыхавшаяся, раскрасневшаяся баба Валя. Она крепко держала за руку маленькую девочку в слишком большом вельветовом платье.
Это была Лиля…