Ее холодный, логичный разум — тот самый блестящий разум, что окончил юридический факультет столичного национального университета с красным дипломом и вынес сотни суровых решений, — просто кричал, что это абсолютный абсурд. Это эмоционально. Это крайне непрофессионально. Но ее раненое сердце, которое тоже было заключенным последние три года, вдруг прошептало опасный, запретный вопрос: А что, если?
А что, если надежда — это не просто глупая детская выдумка для наивных слабаков?
Тишина в зале затянулась на минуту, став тяжелой, густой и почти осязаемой. Наконец судья Екатерина выпрямилась в своем инвалидном кресле, расправив плечи под мантией.
— Юная леди, — сказала она, и ее голос отчетливо долетел до последних рядов, где сидели зеваки. — Ты только что дала мне очень серьезное обещание. Ты ведь понимаешь, что такие обещания никогда нельзя нарушать?
— Да, тетя судья, — мгновенно и серьезно ответила Лиля. — Я всегда-всегда держу свои обещания.
— И ты правда, искренне веришь, что сможешь помочь мне снова ходить? — спросила судья, и в этом вопросе было столько скрытой боли, что у многих сжалось сердце.
— Я не просто верю, — сказала Лиля с той пугающей, железной уверенностью, которая бывает только у маленьких детей, еще не знающих цинизма. — Я это точно знаю.
Екатерина сделала очень глубокий вдох, жадно втягивая затхлый воздух судебного зала так, словно это был самый свежий кислород на вершине горы. Она приняла решение, которое переворачивало всю ее карьеру вверх дном.
— Подозреваемый Коваль, — обратилась она к Роману официальным тоном. — Вы совершили уголовное правонарушение, и при обычных обстоятельствах я бы без малейших колебаний удовлетворила ходатайство прокурора и отправила вас в следственный изолятор. Однако ваша дочь сделала мне предложение, которое я нахожу… крайне интригующим. А вы являетесь единственным опекуном больного ребенка.
Волна изумленного шепота снова прокатилась по толпе.
— Поэтому, — повысила голос Екатерина, подавляя шум, — я сделаю то, чего практически никогда не делала за все годы на этой должности. В удовлетворении ходатайства прокурора о содержании под стражей — отказать. Применить к подозреваемому Ковалю меру пресечения в виде личного обязательства. Досудебное расследование будет продолжаться ровно тридцать дней. Если в течение этого времени ваша дочь сможет выполнить свое обещание передо мной… я, со своей стороны, учту все смягчающие обстоятельства на финальном суде.
— Ваша честь! — Прокурор Давидюк снова был на ногах, буквально не веря своим ушам. Его голос срывался на крик. — Это крайне нерегулярно! Это грубое нарушение процессуальных норм! Вы не можете принимать юридические решения по мере пресечения, основываясь на фантазиях пятилетней девочки! Я подам апелляцию!
— Господин прокурор, — ледяным тоном оборвала его Екатерина, взглянув на него так, что тот невольно замолчал. — Это мое законное решение, основанное на изучении личности подозреваемого и наличии несовершеннолетнего ребенка. Через тридцать дней мы встретимся снова и узнаем, невозможны ли эти заявления, или нет. А до тех пор, господин Коваль, вы свободны. С вас снимут наручники, и вы можете идти домой со своей дочерью.
Роман стоял как вкопанный, его рот был слегка приоткрыт от шока. Он ошеломленно переводил взгляд с судьи на Лилю, горячие слезы облегчения катились по его впалым щекам. Боже мой, он не едет в СИЗО. Он идет домой.
— Однако, — резко добавила судья Екатерина, сурово подняв указательный палец. Это слово повисло в воздухе, как острое лезвие гильотины. — Если ваша дочь не сможет выполнить свое фантастическое обещание в течение этих тридцати дней, господин Коваль, вы вернетесь в этот зал как обманщик.
Она продолжила жестким, неумолимым тоном:
— И тогда вы предстанете не только по первоначальному обвинению в краже. Я лично прослежу, чтобы вы получили максимальный срок наказания, предусмотренный статьей, без каких-либо поблажек и условных сроков. Вы меня поняли?
Облегчение на лице Романа мгновенно исчезло, словно его смыло водой, сменившись новой, еще более сильной волной ужаса. Если эта детская выдумка не сработает, он не просто вернется на исходную точку. Он окажется в гораздо более глубокой и темной яме, а Лиля точно попадет в интернат.
Прежде чем он успел окончательно запаниковать и потерять сознание от стресса, Лиля легонько дернула его за край слишком большого пиджака.
— Не волнуйся, папочка, — радостно просияла она, словно ничего страшного только что не прозвучало. — Я же обещала. Все будет очень хорошо.