Мой отец слишком резко перевернул страницу, едва не надорвав тонкую бумагу.
— Это просто смешно! Ты раздула эти цифры с потолка! Ты всё преувеличиваешь, как всегда! — рявкнул он.
— Правда? — ледяным тоном переспросила я.
Он ткнул толстым, дрожащим пальцем в одну из строк посреди таблицы:
— Вот эта программа, эта твоя дурацкая CRM-система… Она же не для меня лично была! Она была для офиса!
— Именно, — спокойно кивнула я. — Для твоего офиса. Для твоей компании. Которая приносит прибыль тебе.
Он лихорадочно перевернул ещё одну страницу, ища зацепку:
— А эти конские платежи за топливо для бусов? Они были разовыми, временными!
— Три месяца подряд, — жёстко отрезала я. — И все эти три месяца наступили уже после того, как ты клялся мне, глядя в глаза, что с зарплатным фондом и деньгами на текущие расходы всё абсолютно «прекрасно».
Дядя Дмитрий к тому моменту уже стал цвета старой меловой пыли и вжался в спинку диванчика.
И тогда мой отец, загнанный в угол фактами, ухватился за свой самый безопасный, самый проверенный годами аргумент:
— Семья должна помогать друг другу в беде! Это не значит, что ты можешь вести себя со мной, как какой-то быковатый коллектор из микрозаймов!
— Как интересно, — я слегка наклонила голову, глядя ему прямо в глаза. — Когда я жила в твоём доме, ты называл меня дармоедкой и неудачницей. Но когда выяснилось, что ты годами жил на мои деньги, это вдруг стало называться «семья должна помогать».
Он резко подался вперёд, понизил голос и хищно зашипел:
— Не устраивай здесь сцен, Алина. Не делай этого при посторонних людях.
— Ты имеешь в виду, не делай этого при свидетелях? — спросила я, демонстративно обведя взглядом зал кафе, где сидели водители. — Но ведь это ты меня этому научил. Устраивать шоу при свидетелях.
Тогда дядя Дмитрий решил попытать свою жалкую удачу.
— Алина, дочка… я же тогда на шашлыках был пьян в стельку, ты же знаешь. Я совсем не имел в виду всю ту дурь про кобылу…
Я посмотрела прямо на него холодным, немигающим взглядом, от которого он сразу опустил глаза:
— Ты не извинился, когда протрезвел на следующее утро в воскресенье. Ты приполз извиняться только тогда, когда отключили рабочую программу и реально запахло жареным.
Ему нечего было на это ответить. Дмитрий просто спрятал руки под стол.
Отец мгновенно сменил тактику, попытавшись пойти в атаку с другого фланга:
— Хорошо! Пусть так! Допустим, ты помогала компании немного больше, чем мы осознавали. Но ведь ты всё равно бесплатно жила в моём большом доме в свои тридцать лет! Я давал тебе крышу над головой!
Вот оно. Его персональная, незыблемая религия. Крыша над головой, по его мнению, индульгенцией стирала любые его долги и оправдывала любое эмоциональное свинство.
Поэтому я сказала то, что должна была сказать ему уже очень давно:
— Если бы я платила среднюю рыночную цену за аренду комнаты совершенно чужому человеку где-нибудь на Троещине и при этом держала свои заработанные деньги подальше от твоего дырявого бизнеса… ты бы потерял свой цех ещё полтора года назад. Если бы я выставляла тебе счета как обычный кризисный подрядчик за каждую катастрофу, которую я разруливала ночами, ты бы уже давно стал официальным банкротом. Единственная причина, по которой ты позволял себе стоять посреди двора и называть меня дармоедкой, заключается в том, что я любила тебя тихо и ничего не требовала взамен.
Эти слова ударили его куда сильнее, чем финальная сумма со множеством нулей в таблице. Он снова начал нервно листать папку, будто ища там спасение, пока не наткнулся на фотографию баннера на самой последней странице.
Его поза мгновенно изменилась. В его глазах не было ни капли раскаяния или стыда. Это была чистая, холодная оценка бизнес-рисков.
— Ты сфотографировала это специально для шантажа, — хищно процедил он сквозь зубы.
— Нет. Я сфотографировала это, потому что точно знала: как только запахнет реальными проблемами и судами, ты сразу начнёшь делать вид, будто «всё было не так уж и плохо» и «ты просто пошутил».
Дмитрий тяжело, в отчаянии потёр осунувшееся лицо ладонями:
— И что теперь? Чего ты от нас хочешь?
— Ничего, — абсолютно спокойно ответила я. — И это та самая часть реальности, которую вы до сих пор не можете постичь своим умом. Я уже за всё заплатила. Сполна. Я просто навсегда закончила с вами.
Челюсть моего отца нервно сжалась. Желваки заходили ходуном.
— Ты не можешь просто так встать и уйти! Ты не можешь позволить, чтобы всё рухнуло из-за какой-то твоей дурацкой, детской обиды!
Я ответила абсолютно ровным, безэмоциональным тоном:
— Я ушла не из-за обиды. Я ушла потому, что твоё хроническое неуважение в итоге стало стоить мне гораздо дороже, чем моя собственная преданность семье.
Это наконец заставило его замолчать. На несколько долгих секунд. А потом он задал свой главный, истинный вопрос. Вопрос, который разоблачал его суть лучше любых детекторов лжи.
— Что из всего этого… ты можешь включить обратно?
Не «как ты себя чувствуешь?». Не «дочка, мы были неправы, прости нас». Только операционные процессы. Только бизнес. Только его комфорт.
Я ответила максимально честно:
— Что-то ещё можно исправить. Что-то — уже никогда. Пару аккаунтов поставщиков могут разблокировать, если вы сегодня же внесёте гарантийные платежи живыми деньгами. Свет в цеху, скорее всего, не отрежут, если ты поедешь в центр обслуживания и погасишь долг с пенёй. Страховка на бусы теперь обойдётся вам значительно дороже, потому что вы слетели с корпоративного льготного тарифа. А как минимум два крупных клиента уже смотрят на вас как на прокажённых дилетантов, потому что в офисе не нашлось никого, кто бы перевёл твои хамские имейлы на нормальный профессиональный деловой язык.
Последняя фраза ужалила его эго куда сильнее, чем потерянные деньги.
— Тебе же это приносит садистское удовольствие, правда? — зло, с ненавистью бросил он.
— Нет, — покачала я головой. — Мне бы принесло искреннее удовольствие, если бы ты обратил на это внимание до того, как вся эта ситуация дошла до такого дна.