Я думал, что просто вытаскиваю замёрзшего щенка из придорожной канавы. Лишь через полгода специалисты скажут мне, что на самом деле это был вовсе не пёс.
Тот зимний день на окраине Яремче выдался ослепительно ярким. Знаете, такое карпатское солнце, которое светит во всю силу, но совсем не греет, а мороз пробирает сквозь зимнюю куртку до самых костей. Меня зовут Максим, мне сорок пять. В тот день я как раз возвращался домой после дежурства в местном приюте для животных «Надежда для лап». Печка моего старенького «Рено Дастер» едва справлялась с холодом, а я просто крутил руль, погружённый в свои мысли.
Вдруг сквозь гул шин по мёрзлому асфальту я услышал это. Не лай и даже не скулёж. Это был какой-то надломленный, тихий звук — будто кто-то пытался плакать, но уже не имел на это сил. Я резко ударил по тормозам.
В занесённом снегом кювете виднелось тёмное пятно. Сначала я, честно говоря, подумал, что это просто мусорный пакет, выпавший из кузова какой-то грузовика. Но когда я вышел из машины и прищурился от слепящего снега, «пакет» шевельнулся. Это был крошечный щенок. На вид — месяца два, что-то очень похожее на немецкую овчарку. Его тёмно-серая шерсть почти сливалась с грязным придорожным снегом.
Половина его тельца уже была засыпана. Лапы торчали под каким-то неестественным углом, а глаза были тусклыми, стеклянными — глазами существа, которое уже сдалось. Для такого малыша его лапы казались слишком большими, а на усах намерзли льдинки. Когда я опустился перед ним на колени, он попытался поднять лапку, но сил не хватило даже на это движение.
Его грудная клетка едва заметно поднималась. Не нужно быть профессиональным ветеринаром, чтобы понять: до вечера этот малыш не дотянет. Я как можно осторожнее подсунул под него руки. Знаете, это ощущение было таким, будто я поднимаю из раковины мокрое тяжёлое полотенце. Он был совершенно безвольным, тяжёлым какой-то неправильной, мёртвой тяжестью.
Я расстегнул куртку и спрятал его прямо за пазуху, прижав к своему тёплому свитеру. Я отчаянно пытался передать хоть каплю своего тепла этому ледяному тельцу. И именно тогда он издал свой первый звук. Там, прижатый к моей груди, этот крошечный комочек набрал воздуха и попытался издать тихий, надтреснутый вой. Будто звал кого-то, кто так и не пришёл.
Пока я доехал до своего дома на окраине города, мои собственные пальцы уже побелели от холода. Но единственное, о чём я мог думать, — это крошечный вес под моей курткой. Я открыл входную дверь плечом, кое-как скинул ботинки и бросился прямо на кухню.
Годы передержек и волонтёрства сработали на уровне мышечной памяти, быстрее, чем мозг успел всё проанализировать. Старый плед на пол. Из кладовки — тяжёлый масляный обогреватель. Воду на плиту, чтобы сделать импровизированную грелку из пластиковых бутылок.
Я положил его на одеяло и впервые нормально рассмотрел при свете лампы. Самый обычный найденный щенок. Тёмно-серая шерсть слиплась от льда, кончики ушей были чуть затвердевшими от обморожения. Его кожа под моими пальцами казалась тонкой, как бумага.
И когда я коснулся его лап, он даже не попытался отстраниться. Я обернул бутылку с тёплой водой полотенцем и очень медленно положил ему под живот, а потом под грудь, чтобы не обжечь. Какое-то время не было никакой реакции.
А потом его спина дёрнулась — так, будто организм наконец начал отвоёвывать своё у холода. Я быстро подогрел немного куриного бульона, развёл его водой, чтобы он был едва тёплым. У меня не было под рукой соски, поэтому я взял обычный медицинский шприц без иглы. Я осторожно выдавил несколько капель ему на нос. Он моргнул, принюхался и неловко слизнул жидкость несколько раз.
Три, может, четыре крошечных глотка. Больше он не осилил. Странно, но он не свернулся калачиком у обогревателя или у моей ноги. Он как-то вывернулся так, чтобы его нос указывал прямо на небольшое кухонное окно, из которого виднелось заснеженное поле и тёмная линия карпатских лесов.
А потом он просто свернулся маленьким клубком и провалился в сон. Я подвинул стул и сел рядом. Не включал телевизор, не трогал телефон. Просто сидел.
Каждые несколько минут я наклонялся и смотрел на его грудь, проверяя, дышит ли он ещё. Иногда дыхание было таким поверхностным, что мне приходилось подкладывать руку ему под рёбра, чтобы почувствовать едва заметное биение сердца. Так прошло несколько часов.