Ответ пришёл ровно через двадцать минут. Короткое, лаконичное сообщение без приветствий: «Аудитория 412. Жду сейчас».
Кабинет докторки Ильенко кардинально отличался от пафосных апартаментов Черновола. Здесь пахло крепким кофе и старой печатной бумагой. Стены были плотно заставлены стеллажами с профессиональной литературой, а единственным украшением на рабочем столе была простая деревянная рамка с чёрно-белой фотографией: группа молодых, улыбающихся студентов-аспирантов на фоне старого корпуса.
— Закрой дверь на ключ и садись, — сказала София Тарасовна, как только Назар переступил порог. Она выглядела усталой, но её взгляд был острым. — Рассказывай всё. С самого начала, в мельчайших деталях и без всяких купюр.
Назар говорил почти полчаса. О уравнении у доски, о 94 секундах, которые изменили всё, о психологическом давлении в кабинете заведующего кафедрой, о найденных на антресолях тетрадях и отцовском прощальном письме. София Тарасовна слушала совершенно молча. Её лицо оставалось непроницаемым, но тонкие пальцы нервно перебирали колпачок от ручки.
Когда юноша наконец замолчал, в кабинете воцарилась долгая, тяжёлая тишина. Потом Ильенко медленно, словно преодолевая физическую боль, протянула руку и развернула к нему фотографию со своего стола.
— Видишь этого высокого парня? Второй слева, — она указала на знакомое улыбающееся лицо. — Это твой отец. Андрей. Мы учились с ним на одном потоке в девяносто седьмом.
Внутри Назара всё перевернулось.
— Вы… вы правда его знали?
— Я знала его очень хорошо, Назар. Он был не просто одарённым. Он был настоящим бриллиантом нашей кафедры. Мы все, весь курс, понимали, что он совершит прорыв в науке. Он мыслил категориями, до которых нам было расти и расти.
Её голос резко упал, став сухим и жёстким.
— А потом Альберт Черновол его методично уничтожил.
— Вы видели, что тогда на самом деле происходило?
— Я видела всё, — Ильенко резко поднялась, подошла к окну и обхватила себя руками, словно защищаясь от холода воспоминаний. — Твой отец разработал ту самую уникальную методологию криптографической алгебры. То самое уравнение, которым Черновол сейчас так гордится и которым терроризирует студентов. Это должен был быть Андреев триумф. Но Черновол… он украл всё. Присвоил чужой труд, молниеносно опубликовал его под своим именем и на этом построил всю свою неприкасаемую империю.
— И никто ничего не сделал?! Почему все молчали?!
— Когда твой отец попытался искать справедливости, Черновол использовал все свои связи. Он обвинил Андрея в краже! — София Тарасовна сжала кулаки так, что костяшки побелели. — И учёный совет, купленный и запуганный, поверил влиятельному мошеннику, а не простому студенту. Никакой независимой экспертизы. Никакого честного слушания. Его просто стёрли в порошок.
— И вы тоже молчали… — Назар сказал это тихо, без агрессии, но слова прозвучали в тишине кабинета как выстрел.
Докторка не отвела взгляда. В её глазах блеснули непрошеные слёзы.
— Да. Я молчала. Мне тогда было двадцать два года. Я была молодой, испуганной аспиранткой без связей. Пойти против Черновола в те времена означало потерять всё и сломать себе жизнь навсегда. Я испугалась, Назар. И я несу этот отвратительный груз уже двадцать четыре года. Каждое утро я просыпаюсь с этой виной. Каждый раз, когда я вижу сытую, самодовольную рожу Черновола в коридорах, я вспоминаю о собственной трусости.
— Тогда почему вы решили помочь мне именно сейчас?
Ильенко решительно повернулась к столу и опёрлась на него обеими руками.
— Потому что я смертельно устала бояться. И потому что у тебя есть то, чего никогда не было у твоего отца в девяностые.
— Что именно?
— Возможность создать публичный резонанс и доказательства, от которых они не смогут просто отмахнуться.
Она быстро разблокировала свой рабочий компьютер, вытащила из нижнего ящика толстую картонную папку и положила её перед Назаром.
— После твоего письма я подняла самые старые бумажные архивы института. То, что Черновол считал давно уничтоженным или потерянным во время ремонтов. Смотри внимательно.
Она разложила перед ним пожелтевшие официальные бланки с печатями канцелярии.
— Это заявка на утверждение темы исследования, которую Андрей подал на кафедру в октябре 1997 года. Здесь подробно описана та самая концепция, которую Черновол «гениально изобрёл» в 1998-м. А вот это, — она положила рядом другой, чуть помятый документ, — официальная жалоба твоего отца на плагиат, датированная февралем 1998 года. Её отклонили «за недостатком доказательств», а самого Андрея отчислили ровно через две недели после её подачи.
Назар заворожённо смотрел на бумаги. Знакомый синий почерк. Отчаянная попытка его отца защититься, которая чудом сохранилась в архивах четверть века.
— То есть Черновол делает это десятилетиями, и ему всё сходит с рук? — прошептал юноша.
— Да. Но теперь правила игры изменились, — глаза Софии Тарасовны опасно сузились. — У нас есть тетради твоего отца. Если мы докажем их абсолютную подлинность, и главное — докажем, что ты не мог их просто заучить, а действительно владеешь этой логикой, тогда защита Черновола рассыплется как карточный домик.
— И как мы это докажем карманной комиссии университета? Они же назначили заседание на тридцатое декабря! Они всё решили заранее!
— Мы не будем ничего доказывать им. Это пустая трата времени, — отрезала Ильенко. — Мы найдём людей, чей научный и моральный авторитет настолько безупречен, что даже наш ректорат не сможет проигнорировать их выводы.
Она взяла в руки мобильный телефон и быстро нашла нужный номер.
— Академик Богдан Сильвестрович Коцюба. Почётный член Национальной академии наук. Живая легенда. Самый уважаемый и самый строгий математик в стране. Он давно на пенсии и почти никого не принимает. Но ради того, чтобы исправить такую вопиющую историческую несправедливость… он может согласиться.
София Тарасовна нажала вызов и включила громкую связь. Назар затаил дыхание.
— Богдан Сильвестрович, доброе утро. Это София Ильенко… Да, знаю, что очень давно. Мне нужна ваша помощь. Дело касается преступной фальсификации высшего уровня. Да… двадцатилетней давности. Жертвой был мой одногруппник Андрей Макаренко… Нет, не он. Его сын. У меня на руках все материалы, оригиналы черновиков и сам парень, который решил «уравнение Черновола» за девяносто секунд.
На линии повисла долгая пауза, во время которой было слышно только тяжёлое дыхание старого академика. А потом прозвучал скрипучий, но властный голос:
— Привези мне эти материалы сегодня же. Все до единого.
Ильенко с облегчением выдохнула и положила телефон на стол.
— Академик Коцюба собирает срочную независимую комиссию. Три выдающихся учёных. У тебя есть ровно сорок восемь часов на подготовку. Если ты пройдёшь их жёсткое тестирование и докажешь свой уровень — обвинение Черновола лопнет, и мы перейдём в наступление.
Назар почувствовал, как сердце забилось быстрее. Появилась реальная надежда.
— А в чём подвох? Ваш тон изменился.
— В одном из членов комиссии, — помрачнела докторка. — Профессор Игорь Власенко. Сейчас он преподаёт в Европе, но на праздники вернулся в Киев. Он… он выпускник нашего института. Выпуска 1998 года.
— Он знал моего отца?
— Да. Они были в одной группе. Но я не знаю, на чьей он сейчас стороне: свидетель ли он того давнего преступления, готовый говорить, или ещё один из тех, кто покрывал Черновола ради собственной карьеры.
Назар медленно поднялся. Сорок восемь часов. Три независимых эксперта. Лишь один, последний шанс. Если он провалится — он потеряет всё, за что так долго боролся.