— Соломия, вы просто обязаны это услышать, — Виктория Романовна звучала необычайно торжественно. — Богдан Степанович только что разослал официальный пресс-релиз. Ваш свёкор публично, перед всем бизнес-сообществом, отрёкся от собственного сына.
Она с выразительной интонацией зачитала мне текст обращения: «Фундаментом нашей семьи и бизнеса всегда были безупречная репутация и глубокое уважение к институту семьи. Мой сын своими действиями растоптал эти принципы. А его попытки обелить себя через откровенную ложь на национальном телевидении — это поведение, недостойное мужчины. С сегодняшнего дня он лишается каких-либо полномочий в нашем семейном холдинге. В то же время Соломия и Злата остаются моей настоящей семьёй».
— Господи милосердный, — потрясённо выдохнула я, опускаясь на стул.
— Подождите, это ещё не вишенка на торте, — продолжила адвокатка. — Богдан Степанович официально переоформляет долю Артёма в их строительном холдинге на специальный трастовый фонд. И единственным бенефициаром этого фонда выступает ваша Злата. Сегодня ваш муж собственноручно сжёг своё наследство дотла.
Как только я завершила разговор с юристом, мой телефон ожил снова. Звонил сам Богдан Степанович.
— Ты уже слышала новости, Соля? — его голос звучал устало, но твёрдо.
— Слышала. Богдан Степанович, вы не были обязаны идти на такие радикальные шаги.
— Нет, дочка, был. Этот человек опозорил всё светлое, что мы с его матерью в него вложили. Он сознательно причинил страшную боль тебе и моей внучке, а ещё — попытался выставить тебя сумасшедшей перед всей страной. Этого я не потерплю. Того сына, которого я знал, больше не существует.
Положив трубку, я попыталась сложить этот пазл в голове. Меньше чем за неделю мой муж умудрился потерять абсолютно всё: семью, особняк, финансы, любовницу, репутацию, а теперь ещё и отцовское доверие и долю в бизнесе. Его крах был настолько грандиозным, что напоминал идеально срежиссированную античную трагедию.
Уже поздно вечером той же субботы, когда городская суета за окнами нашей квартиры немного стихла, мой телефон отозвался звонком от Захара. Его слова стали финальным, глухим аккордом в этой симфонии разрушения моего бывшего мужа.
— Он собрал чемоданы, — произнёс Захар без всяких прелюдий.
— У тебя? Куда он мог уехать в таком состоянии?
— Я дал ему неделю на поиск съёмной квартиры. Прошло гораздо меньше времени, но когда я сегодня вернулся с работы, он уже застёгивал дорожную сумку. Сказал, что оставаться в Киеве для него стало физически невыносимо. На каждом шагу, в каждом заведении или офисе он ловит на себе эти узнающие, презрительные взгляды.
— И куда пролегает его путь бегства?
— Конкретики не было. Бормотал что-то невнятное про шанс начать всё с чистого листа где-то за границей. Кажется, упоминал Испанию, какие-то дешёвые окраины Аликанте. — Захар сделал тяжёлую паузу, подбирая слова. — Соломия, я никогда в жизни не видел брата в таком состоянии. Из него будто вынули внутренний стержень. Он абсолютно, тотально раздавлен.
— Это закономерное следствие его собственных решений, — ответила я, и в этих словах не было ни капли лукавства или злорадства. Лишь холодная констатация факта.
— Неужели? Но ведь он, как ни крути, навсегда остаётся биологическим отцом твоего ребёнка. Неужели тебе его совсем не жаль?
— Биология, Захар, ещё никого автоматически не сделала настоящим отцом. Отцовство измеряется ежедневным присутствием в жизни ребёнка. Способностью отодвинуть своё непомерно раздутое эго на задний план ради её безопасности. Готовностью стать стеной между своей семьёй и любой угрозой. Твой брат вместо этого выбрал защиту собственных иллюзий и удовлетворение своих прихотей, принеся нас в жертву.
— Наверное, ты права. — С его губ сорвался глухой, болезненный вздох. — Как бы там ни было, я искренне верю, что вам с моей племянницей без его токсичного присутствия будет дышаться гораздо легче.
— Мы не просто верим в это, Захар. Мы теперь точно это знаем.
Прошло полгода. Я стояла на залитой ярким утренним солнцем кухне нашей подольской квартиры, готовя для Златы её любимый омлет с сыром. Солнечные лучи свободно лились сквозь панорамные окна пространства, которое никогда не отравляли ложь или неискренность. Каждый уголок здесь дышал свободой. Это было место, сотканное из нашей собственной, выстраданной правды.
Юридическая точка в нашей истории была поставлена три недели назад. Виктория Романовна сдержала своё слово на все сто процентов, продемонстрировав в зале суда хватку настоящего бультерьера. Артём покинул судебное заседание лишь с ключами от своей старенькой запасной машины, одним чемоданом повседневной одежды и жалкими остатками средств, которых едва хватило бы на несколько месяцев очень скромного существования.
Весь остальной капитал суд совершенно справедливо передал мне: выручку от продажи загородного коттеджа, принудительно взысканные активы из его зарубежных тайников и солидные ежемесячные алименты, которые он был обязан выплачивать. Мы с дочерью получили железную финансовую гарантию нашего безоблачного будущего.
— Мама, твоё имя снова мелькает в заголовках, — произнесла Злата, держа смартфон одной рукой, а другой поднося ко рту кусочек тоста.
Я едва слышно вздохнула, ожидая очередной порции жёлтых сплетен.
— Чем я снова не угодила нашему обществу?
— На этот раз всё наоборот. «Как столичная жительница превратила скандальный развод в мощный инвестиционный портфель». Журналисты уже окрестили тебя финансовым гением современности!
И в этом не было большого преувеличения. Получив доступ к законному капиталу, я привлекла топового финансового советника и начала методично инвестировать в коммерческую недвижимость и ценные бумаги. Мои активы уже генерировали стабильный пассивный доход, образовательный траст для Златы, созданный дедушкой, был юридически неприкосновенен, а моя собственная финансовая независимость была забетонирована на десятилетия вперёд.
— До гениальности мне далеко, — спокойно возразила я, ставя перед ней тарелку. — Я просто наконец позволила холодному разуму принимать решения, отключив эмоциональные качели.
Экран моего телефона коротко завибрировал, оповещая о входящем сообщении с иностранного номера.
«Солю, это Артём. Я сейчас в Испании. Пишу, потому что хочу, чтобы ты знала: я жалею. Абсолютно обо всём. Я живу надеждой, что когда-нибудь ты найдёшь в себе силы простить меня».
Я молча повернула экран к Злате. Она пробежала глазами по тексту и равнодушно пожала плечами.
— Планируешь что-то отвечать на эту исповедь?
— А ты видишь в этом хоть каплю конструктивного смысла?
За последние месяцы Артём не оставлял тщетных попыток пробить мою защиту. Он передавал запечатанные конверты через моего адвоката, засыпал электронную почту километровыми письмами, которые автоматическая система безжалостно отправляла в папку «Спам». По информации Захара, бывший владелец строительного холдинга теперь действительно жил в Аликанте. Он перебивался мелкими заработками в статусе рядового разнорабочего на местной стройке и снимал крошечную комнату на двоих со студентом-эмигрантом.
Илона тоже получила свой жёсткий жизненный урок. Не сумев найти приличную работу в Киеве — ведь её скандальная слава летела впереди неё на каждое собеседование, — она собрала чемоданы и вернулась в родной провинциальный городок. Последние слухи гласили, что нынешняя звезда интернета работает обычным оператором в кол-центре и снова делит крышу с родителями.
— Тебе хоть немного его не хватает? — вдруг спросила дочь, складывая учебники в рюкзак.
— Я испытываю лёгкую тоску по тому мужчине, которым всегда его считала, — тщательно подбирая слова, ответила я. — Но фокус в том, что этого идеального мужчины никогда не существовало в природе. Я просто иногда скучаю по собственной красивой иллюзии.
— А я вообще не испытываю никакой ностальгии, — буднично констатировала Злата. — Наша реальность без его присутствия стала в сто раз качественнее.