Девочка встала из-за рояля на ногах, которые казались ватными. Пока она шла проходом к своей последней парте, несколько учеников ободряюще ей улыбнулись, а кто-то даже показал большой палец вверх. Максим, мимо которого она проходила, едва слышно прошептал: «Ты просто космос». Но Лиля ничего этого не осознавала. Её сердце колотилось в груди как безумное. Всё, о чём она могла думать: что будет в кабинете директора? Неужели она нарушила какое-то правило? Будут ли звонить папе и отрывать его от работы на стройке?
Остаток урока прошёл как в тумане. Елена Викторовна пыталась продолжить лекцию, но никто её не слушал. Все то и дело оглядывались на Лилю. Невидимая девочка с галёрки только что превратилась в самого интересного человека в этой школе.
Когда наконец прозвенел спасительный звонок, Михаил Петрович уже ждал у двери.
— Лиля, пойдём со мной, пожалуйста.
Девочка медленно собрала свои тетради, её руки снова мелко дрожали. Накидывая на плечи потёртый рюкзак, она бросила последний взгляд на чёрный рояль. Он величественно блестел в свете люминесцентных ламп, сохраняя в себе отголосок её музыки. Музыки, которой её научила мама. Музыки, которую Лиля так отчаянно пыталась забыть.
Она шла за директором по широкому коридору. Рюкзак казался невероятно тяжёлым, а каждый шаг — бесконечным. Мимо них проносились другие лицеисты, спеша на следующие уроки, но Лиля их не замечала. Её разум лихорадочно генерировал самые худшие сценарии.
Михаил Петрович молчал всю дорогу. Он лишь ободряюще улыбался всякий раз, когда девочка боязливо поднимала на него глаза, но от этого ей становилось ещё страшнее. Когда они дошли до приёмной, он сам открыл перед ней тяжёлую дубовую дверь.
— Садись, пожалуйста, — сказал он, указывая на мягкое кожаное кресло напротив своего массивного стола.
Кабинет был уютным. Пахло кофе и старыми книгами, которые плотно стояли на полках. На стенах висели фотографии выпускников прошлых лет и дипломы с разных конкурсов. Лиля села на самый краешек кресла, мёртвой хваткой вцепившись побелевшими пальцами в лямки своего рюкзака.
Михаил Петрович сел напротив, но в его позе не было ничего угрожающего или сурового.
— Лиля, — мягко начал он. — Сразу хочу тебя успокоить: ты не наказана и не сделала ничего плохого. Наоборот.
Девочка удивлённо моргнула.
— Я пригласил тебя сюда, потому что то, что я услышал в кабинете музыки, — это нечто невероятное. Я работаю в системе образования уже двадцать лет, слышал много талантливых детей, но чтобы вот так… Скажи мне, кто тебя этому научил?
Лиля опустила взгляд на свои руки. Те самые маленькие, озябшие руки с коротко остриженными ногтями, которые только что играли Шопена. Когда-то они были ухоженными, когда у неё была возможность заниматься каждый день.
— Мама… — едва слышно прошептала она. — Мама меня научила.
— Твоя мама, должно быть, фантастический педагог, — тепло улыбнулся Михаил Петрович.
Глаза Лили мгновенно наполнились горячими слезами. Она сильно зажмурилась, пытаясь не дать им пролиться.
— Она… была.
Это короткое слово «была» повисло в воздухе кабинета тяжёлым, ледяным облаком. Прошедшее время.
Михаил Петрович всё понял мгновенно. Его лицо изменилось, излучая глубокое, искреннее сочувствие.
— Боже мой… Мне так жаль, дитя, — тихо произнёс он.
В ту же секунду в дверь нерешительно постучали. На пороге появилась Елена Викторовна. Она выглядела так, будто предпочла бы сейчас оказаться в эпицентре землетрясения, лишь бы не здесь.
— Вы просили меня зайти, Михаил Петрович? — спросила она сухим тоном.
— Да, проходите. Думаю, вам будет полезно это услышать.
Учительница музыки напряжённой походкой вошла в кабинет и встала у стены, защитно скрестив руки на груди. Она принципиально избегала смотреть на Лилю.
Директор снова повернулся к девочке.
— Лиля… Если тебе не слишком тяжело, могла бы ты рассказать мне о своей маме? Только если сама хочешь.
Девочка судорожно, дрожащим дыханием вдохнула. С тех пор как они переехали в этот район Киева, она ни с кем не говорила о маме. Вообще старалась заблокировать эти воспоминания. Но было что-то в добрых, понимающих глазах этого мужчины такое, что заставило её барьеры рухнуть.
— Она была концертной пианисткой, — начала Лиля, её голос был едва громче шёпота. — Играла в Национальной филармонии. Люди покупали билеты за много месяцев, чтобы её послушать.
— Это впечатляет, — кивнул Михаил Петрович.
— Она посадила меня за инструмент, когда мне было три годика. Каждое утро, после завтрака, мы садились за рояль вместе. Она брала мои пальцы и показывала, как правильно их ставить. «Держи ручку так, будто в ней маленькое яблочко, Лиля, — говорила она. — Нежно, но уверенно».
Одна слеза всё же вырвалась и скатилась по бледной щеке девочки. Она быстро смахнула её рукавом старого свитера.
— Мы занимались часами. Но это никогда не было похоже на скучные уроки. Она превращала всё в сказку. Говорила: «Вот здесь музыка звучит, как дождик, стучащий в окно». Или: «А этот пассаж — как птички, которые просыпаются утром». Она учила меня чувствовать музыку всем сердцем, а не просто заучивать ноты.
У стены Елена Викторовна беспокойно переступила с ноги на ногу.
— А что случилось потом? — осторожно, боясь спугнуть ребёнка, спросил директор.
— Два года назад она заболела. Очень тяжёлая болезнь… — голос Лили сломался. — Она так боролась. Мы все боролись. Но через полгода её не стало.
— Ох, Лиля… — Михаил Петрович достал из коробки на столе бумажную салфетку и мягко протянул ей.
— После того как мамы не стало, всё посыпалось, — девочка уже не могла сдерживать слёз, они текли сплошным потоком. — Лечение было невероятно дорогим. Папа брал кредиты, работал на трёх работах, но долги только росли. Нам пришлось продать нашу квартиру в центре. Мы распродали почти всё, что у нас было. И мамин рояль тоже.