Перед домашними они представали как зеркальные отражения, одетые в одинаково скроенные платья дополняющих друг друга оттенков: Сара всегда была в глубоком лесном зелёном, а Кэтрин — окутана цветом ночного неба. Они делили книги — одна читала с пролога, другая с эпилога, меняясь томами, когда встречались на корешке посередине. Они делили украшения, щётки для волос, прошёптанные страхи и, с годами, начали делить общую тёмную, безмолвную ярость.
В 1839 году Рут умерла от того, что в записях плантации было классифицировано как тяжёлая пневмония. Однако в сырых стенах хижин ходил шёпот о бледных жёлтых синяках, покрывавших её руки, и о глубоком, отчаянном ужасе, поселившемся в её глазах в последние мучительные недели. После её похорон контроль полковника над дочерьми превратился в психологическое удушение. Он установил на двери их спальни тяжёлые железные замки, которые можно было запереть только снаружи, из коридора.
Он требовал от них писать исчерпывающие еженедельные эссе с подробным описанием их повседневных занятий, частных разговоров и самой природы их снов. Он придумывал жестокие испытания на лояльность: оставлял дорогое серебро или мелкие деньги на виду, чтобы проверить их честность, или внезапно знакомил их с мужчинами-коллегами лишь затем, чтобы препарировать их физические реакции. Каждый элемент их существования был испытанием, разработанным для выявления любого зерна бунта.
Несмотря на всё это, Белл-Ривер процветала с пугающей эффективностью. На рассвете 1847 года полковник заявлял права на шестьдесят три порабощённые души, чей принудительный труд давал невероятные сто сорок два тяжёлых тюка хлопка каждый сезон. Он пропускал огромные прибыли через своих брокеров в Мобиле, немедленно реинвестируя капитал в новые акры, новые человеческие жизни и новые медицинские тома для своей библиотеки. Демографический состав невольничьих поселений Белл-Ривер был откровенно неестественным. Наблюдалось крайне непропорциональное количество светлокожих обитателей, число маленьких детей намного превышало естественную рождаемость, и прослеживалась разрушительная, продуманная схема: семьи безжалостно разбивались, а детей продавали прочь в ту же минуту, как они достигали раннего подросткового возраста.
Этой жестокой машиной управлял Джонас Притчетт, зачерствевший человек, который топтал поля Белл-Ривер уже пятнадцать лет. Живя в скромном коттедже, стратегически расположенном неподалёку от бараков, Притчетт исполнял приказы полковника с бесстрастной, механической беспощадностью. Он вёл собственные параллельные учётные книги. Написанные убогим, торопливым почерком, тетради Притчетта каталогизировали ежедневные зверства с будничной ритмичностью сводок погоды. Он записывал, каких женщин принудительно переселили в те или иные хижины, каким мужчинам приказали стать отцами детей и какие беременности были внезапно прерваны, вместе с описанием применённых суровых методов.
В тихой элегантности главного дома Сара и Кэтрин вовсе не были теми невежественными содержанками, какими их считал отец. Когда полковник ездил в Мобил на встречи со своими брокерами, близнецы пробирались в его кабинет и изучали его личные дневники. Они прижимались ушами к тяжёлой дубовой двери, ловя приглушённые деловые разговоры между отцом и Притчеттом. Они имели полное, ужасающее понимание ночной экономики невольничьих поселений.
Они точно знали, какие лица на полях принадлежат их сводным братьям и сёстрам. Они понимали, что человек, который их вырастил, рассматривал человеческую жизнь лишь как сырьё для своей личной лаборатории расовой архитектуры. В тишине своей запертой комнаты они взращивали к нему холодную, бесконечно терпеливую ненависть — ненависть настолько абсолютную, что она разбила бы его разум, будь он способен её постичь.