Ирина Николаевна медленно подняла глаза. На ее лице расползлась медленная, холодная улыбка. План созрел мгновенно. Она нашла слабое место этой выскочки и теперь знала, как использовать его, чтобы раз и навсегда растоптать ее достоинство и показать всему классу, что таким «нищебродам» здесь не место.
На следующем уроке Ирина Николаевна пришла в кабинет в особенно приподнятом настроении. Ученики заняли свои места. Соломия привычно спряталась в своей «раковине» за последней партой. Начало урока было стандартным: разминка, ритмические упражнения, очередное напоминание о предстоящем весеннем концерте и щедрая порция лести для любимчиков.
Но где-то на двадцатой минуте преподавательница внезапно остановила метроном.
— А ну, выйди к нам. Пожалуйста, — ее голос был непривычно громким и звонким.
Все тридцать пар глаз мгновенно повернулись. Соломия испуганно моргнула и неуверенно указала пальцем на собственную грудь, умоляя судьбу, чтобы это была ошибка.
— Да, ты. Демьянчук. Выйди к доске, — скомандовала учительница тоном, не терпящим возражений.
Ноги девочки налились свинцом. Она медленно поднялась из-за парты и пошла по проходу между рядами. Тишина в классе была такой густой, что можно было услышать, как шуршит ее дешевый свитер. Дойдя до центра кабинета, она замерла, нервно перебирая пальцами край одежды.
Ирина Николаевна победно скрестила руки на груди. Она смотрела на девочку как на добычу, загнанную в ловушку.
— Гимназисты, — обратилась учительница к классу с приторной, но ядовитой улыбкой. — Я сделала одно весьма любопытное наблюдение. Кажется, среди нас есть человек, который испытывает особое, страстное влечение к нашему инструменту.
Внутри у Соломии все похолодело. Дыхание перехватило.
— О, да! — продолжала учительница, наслаждаясь каждой секундой. — Я же вижу, Демьянчук, как ты пялишься на рояль на каждом уроке. Как следишь за руками других. Ты ведь даже оставалась после уроков, чтобы… потрогать его. Ты буквально бредишь музыкой, не так ли?
— Я… я просто люблю слушать… — едва слышно выдохнула девочка, глядя в пол.
— Правда? — Ирина Николаевна картинно всплеснула руками. — Ну это же прекрасно! Наша гимназия всегда поддерживает подлинный интерес. Если ты настолько заворожена инструментом, тебе наверняка есть что показать нам всем!
Класс насторожился. Диана на передней парте тихо фыркнула, предвкушая бесплатное развлечение. Влад мрачно отвел взгляд к окну.
— Итак, Соломия, — учительница указала раскрытой ладонью на рояль. — Прошу. Садись за инструмент. Сыграй что-нибудь для нас.
Лицо Соломии побелело так, что казалось, будто вся кровь отлила от ее тела.
— Я… не могу… я не готовилась… — ее голос дрожал, срываясь на шепот.
— Ой, оставь эти провинциальные уловки! — сталь в голосе преподавательницы прорвалась наружу. — Ты так внимательно наблюдаешь за лучшими учениками. Наверняка что-то да умеешь. Или, может, ты просто притворялась? Делала вид, что разбираешься в высоком искусстве, чтобы привлечь к себе внимание? Мы не любим тех, кто пускает пыль в глаза, Демьянчук.
Воздух в классе наэлектризовался. Это уже не было похоже на воспитательный процесс — это была показательная казнь. Даже самые самоуверенные ученики почувствовали дискомфорт.
— Ну же! — рявкнула Ирина Николаевна. — Садись и играй! Или признай перед всеми, что ты просто пустышка!
Соломия перевела панический взгляд на дверь. Инстинкт кричал ей бежать, вырваться из этого элитного ада на улицу и никогда не возвращаться. Ее плечи мелко тряслись.
— Я не… не хочу…
— Демьянчук! — голос учительницы хлестнул, как кнут. — В этой школе ученики выполняют указания учителя. Села за рояль. Немедленно.
Тишина стала мертвой. Никто не смел даже пошевелиться. Ирина Николаевна была уверена: сейчас эта жалкая девчонка сядет на кожаную банкетку, неловко нажмет несколько клавиш, опозорится перед всей элитой гимназии и наконец поймет свое место в этой жизни — внизу пищевой цепочки.
Соломия стояла неподвижно. Секунды казались часами.
А потом девочка сделала глубокий, судорожный вдох. Ее взгляд вдруг утратил растерянность. Она медленно, словно в трансе, подошла к концертному «Стейнвею» и села на черную банкетку. На фоне массивного блестящего рояля она казалась еще меньше и более хрупкой, а ее поношенные кроссовки едва доставали до тяжелых латунных педалей.
— Ждем с нетерпением, дорогая, — издевательски протянула Ирина Николаевна, сложив руки на груди.