Когда наконец прозвенел спасительный звонок, Александр Владимирович уже ждал у стеклянных дверей кабинета.
— Соломия, пойдем со мной, пожалуйста, — его тон был спокойным, но для девочки он прозвучал как приговор.
Она закинула на плечи свой выцветший серый рюкзак, который вдруг показался тяжелее мешка с цементом. Перед тем как выйти, она бросила последний, тоскливый взгляд на черный «Стейнвей». Он величественно поблескивал в свете дизайнерских ламп, храня в себе эхо ее музыки. Музыки, которой ее научила мама. Музыки, которую Соля так отчаянно пыталась спрятать на самом дне своей памяти.
Широкие коридоры «Киевского Атенея» были заполнены шумными гимназистами. Мимо них проносились дети, оживленно обсуждая свои планы, но Соломия их не замечала. Она шла за директором, глядя в пол, а ее мозг лихорадочно генерировал самые худшие сценарии. Что, если за самовольное прикосновение к такому дорогому инструменту предусмотрен штраф? Отец ни за что не сможет его выплатить! Им придется брать новый микрозайм, а те страшные люди снова начнут звонить ему посреди ночи…
Александр Владимирович молчал всю дорогу. Он лишь ободряюще улыбался всякий раз, когда девочка боязливо поднимала на него взгляд, но от этой доброты ей становилось еще страшнее. Когда они дошли до приемной, он сам, по-джентльменски, открыл перед ней тяжелую дубовую дверь своего кабинета.
— Садись, пожалуйста, — сказал он, мягко указывая на удобное кожаное кресло напротив своего массивного стола.
Кабинет директора разительно отличался от холодных хай-тек-классов гимназии. Здесь было невероятно уютно. В воздухе витал тонкий аромат свежесваренного эспрессо и старых книг, которые плотными рядами стояли на деревянных полках. На стенах в строгих рамах висели черно-белые фотографии выпускников прошлых десятилетий и дипломы с международных образовательных симпозиумов. Соломия села на самый краешек кресла, мертвой хваткой вцепившись побелевшими пальцами в лямки своего рюкзака. Ее ноги едва доставали до пушистого ковра.
Александр Владимирович сел напротив, не за своим большим столом, а в соседнее кресло, чтобы не нависать над ребенком.
— Соломия, — ласково, почти по-отечески начал он. — Сразу хочу снять это напряжение: ты не наказана. Ты не нарушила ни одного правила нашей гимназии. Наоборот.
Девочка удивленно моргнула. Ее большие, испуганные глаза недоверчиво изучали лицо мужчины.
— Я пригласил тебя сюда, потому что то, что я только что услышал в 204-м кабинете, — это явление экстраординарное. Я работаю в системе образования уже четверть века, слышал сотни талантливых детей на разных престижных конкурсах, но чтобы играли с такой зрелостью… Скажи мне честно, кто тебя этому научил? Какие педагоги с тобой занимались?
Соломия опустила взгляд на свои руки. На те самые маленькие, зябкие кисти с коротко остриженными ногтями и мозолью от ручки на среднем пальце. Те самые руки, которые только что заставили рояль плакать Шопеном. Когда-то, очень давно, эти руки были ухоженными, а перед игрой их всегда мазали специальным увлажняющим кремом.
— Мама… — едва слышно, сорванным голосом прошептала она. — Меня научила мама.
— Твоя мама, без сомнения, фантастический и очень талантливый педагог, — тепло улыбнулся Александр Владимирович.
Глаза девочки мгновенно наполнились горячими, жгучими слезами. Она крепко зажмурилась, до боли сжав челюсти, пытаясь не дать им пролиться.
— Она… была.
Это короткое, страшное слово «была» повисло в теплом воздухе кабинета тяжелой, ледяной глыбой. Прошедшее время. Самое страшное время для любого ребенка.
Директор все понял мгновенно. Его лицо побледнело, а профессиональная улыбка сменилась выражением глубокого, безграничного сочувствия.
— Боже мой… Мне так жаль, дитя. Прости меня за мой вопрос, — тихо и очень искренне произнес он.
В ту же секунду в дверь нерешительно, но громко постучали. На пороге появилась Ирина Николаевна. Она выглядела так, будто предпочла бы сейчас оказаться в эпицентре урагана, лишь бы не переступать порог этого кабинета.
— Вы вызывали меня, Александр Владимирович? — спросила она подчеркнуто сухим тоном, стараясь сохранить хоть каплю собственного достоинства.
— Да, проходите. Садитесь. Думаю, вам будет крайне полезно и важно это услышать.
Учительница музыки напряженной походкой вошла и встала у стены, защитно скрестив руки на груди. От предложенного кресла она отказалась. Она принципиально избегала смотреть на Соломию, сверля взглядом книжную полку.
Директор снова повернулся к девочке, и его голос стал еще мягче:
— Соломия… Если тебе не слишком тяжело, могла бы ты рассказать нам о своей маме? Только если сама этого хочешь. Никто тебя не заставляет.
Девочка сделала судорожный, дрожащий вдох. С тех пор как они с отцом переехали в ту тесную комнатушку на Борщаговке, она ни с кем не говорила о маме. Она вообще старалась зацементировать эти воспоминания, чтобы не сойти с ума от тоски. Но было что-то в добрых, абсолютно неподдельных глазах директора такое, что заставило ее эмоциональные барьеры пошатнуться и рухнуть.
— Она была солисткой, — начала Соломия, ее голос был едва громче шепота. — Концертной пианисткой. Играла в Национальной филармонии Украины на Европейской площади. Люди покупали билеты за несколько месяцев вперед, чтобы просто ее послушать.
— Это впечатляет, — уважительно кивнул Александр Владимирович.
— Она впервые посадила меня за инструмент, когда мне исполнилось три годика. Каждое утро, после завтрака, мы садились за рояль вместе. Она нежно брала мои пальцы и показывала, как правильно ставить их на клавиши. «Держи ручку так, будто в ней маленькое яблочко, моя птичка, — говорила она. — Нежно, но очень уверенно. Музыка не любит грубости, но она любит силу».
Одна слеза все же вырвалась на волю и стремительно скатилась по побледневшей щеке девочки. Она быстро, словно стыдясь, смахнула ее затертым рукавом своего свитера.
— Мы могли заниматься часами. Но это никогда не было похоже на скучные школьные уроки или каторгу. Мама превращала все в сказку. Она говорила: «Вот здесь, Солю, музыка звучит, как весенний дождик, что стучит в наше окно». Или: «А этот пассаж — будто маленькие птички, которые только-только просыпаются и стряхивают росу с крыльев». Она учила меня чувствовать музыку всем сердцем, дышать ею, а не просто механически заучивать ноты и бить по клавишам.
У стены Ирина Николаевна беспокойно переступила с ноги на ногу. Каждое слово девочки било по ее преподавательскому эго сильнее кувалды.
— А что случилось потом? — осторожно, боясь нарушить доверие, спросил директор.
— Потом… потом пришла болезнь. Очень тяжелая и быстрая… — голос Соломии надломился, как сухая ветка. — Она так мужественно боролась. Папа боролся. Мы все боролись. Но врачи разводили руками… И через семь месяцев ее не стало.
— Ох, дитя… — Александр Владимирович быстро достал из диспенсера на столе мягкую бумажную салфетку и протянул ей.
— После того как мамы не стало, наша жизнь просто рассыпалась, как карточный домик, — девочка уже не могла сдерживать слез, они текли сплошным горьким потоком. — Лечение было космически дорогим. Папа брал кредиты в банках, занимал у знакомых, работал на трех работах без выходных, но долги росли быстрее. Нам пришлось срочно продать нашу светлую квартиру в центре. Мы распродавали все, что имело хоть какую-то ценность. И… и мамин рояль тоже.
Она громко всхлипнула, пряча лицо в маленьких ладонях.
— Это был самый черный день в моей жизни. Когда чужие мужчины-грузчики на ремнях выносили мамин белый инструмент из нашего дома… Папа тогда стоял в коридоре и плакал. Я никогда, ни разу в жизни не видела, чтобы мой папа плакал! Он обнимал меня так крепко, что мне не хватало воздуха, и сквозь слезы просил у меня прощения. Он клялся, что когда-нибудь, как только расплатится с долгами, обязательно купит мне новое фортепиано. Но мы оба прекрасно знали, что это просто невозможно.
Соломия вытерла глаза скомканной салфеткой.
— С тех пор мы постоянно кочуем с квартиры на квартиру. Снимаем самые дешевые углы на окраинах Киева. Папа постоянно на сменах — то грузчиком, то на стройке. У нас никогда не будет денег на такой инструмент. Да и ставить его в нашей нынешней крошечной комнатке просто некуда.
Александр Владимирович подался вперед. В его собственных глазах блестели непрошеные слезы, которых этот взрослый, уважаемый мужчина даже не пытался скрывать или стыдиться.
— Соломия… дай мне понять одну вещь. Когда ты в последний раз играла на настоящем фортепиано до сегодняшнего дня? До того, как села за наш рояль?
— Четырнадцать месяцев назад. За день до того, как его забрали грузчики.
— Четырнадцать месяцев?! — директор был поражен до глубины души. — Но… это физически невозможно! То, как ты играла сегодня… Так играют профессионалы, которые не отходят от инструмента по пять часов в день! Как твои руки не забыли технику?