Он больше не сутулился, прячась от дождя, и не хромал. Он стоял с безупречно ровной, напряжённой спиной, одетый в идеальную парадную военную форму. Чисто выбритый, сосредоточенный, с ясным и острым взглядом. Позади него, у её расшатанного деревянного забора, тихо и мощно урчали двигателями два массивных чёрных внедорожника. А рядом с самим Ильёй стояли ещё двое мужчин в форме — один с шевронами главного сержанта, другой с погонами майора.
— Добрый вечер, Оксана, — произнёс Илья. Его голос звучал мягко, но удивительно уверенно, заполняя собой всё пространство.
У женщины мгновенно перехватило дыхание. Руки сами собой бессильно опустились вдоль тела.
— Илья?.. — только и смогла выдохнуть она, не веря собственным глазам.
Он едва, с глубоким уважением, кивнул и протянул ей плотный белый конверт. Он не был объёмным, но в эту секунду показался Оксане невероятно тяжёлым.
— Это нужно было сделать уже давно, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Но знайте: это только начало.
Оксана стояла на пороге, словно приросшая к старым деревянным доскам крыльца. Одной рукой она всё ещё судорожно сжимала край кухонного фартука, а другой механически, будто во сне, приняла протянутый конверт. Её растерянный, широко распахнутый взгляд метался от лица Ильи к двум статным военным, замершим рядом.
Желтоватый, тусклый свет уличного фонаря мягко выхватывал из темноты черты Воронова, подчёркивая его глубокий шрам, но сейчас он совершенно не казался жертвой обстоятельств. В этот вечер не было ни пронизывающего львовского дождя, ни тяжёлой хромоты, ни насквозь мокрой, грязной куртки. От мужчины веяло невероятной внутренней силой, спокойствием и непоколебимостью гранитной скалы.
— Что это? — едва слышно прошептала она, не решаясь опустить глаза на бумагу.
Илья сделал полшага ближе. Его осанка больше не выдавала той адской, изматывающей боли, которую он старательно скрывал несколько недель назад.
— Это то, о чём вы никогда не просили. Но то, чего вы абсолютно заслуживаете по праву.
Он слегка повернул голову в сторону.
— Майор.
Более высокий из двух офицеров ступил на освещённое крыльцо, снял форменный головной убор и с глубоким уважением протянул ей крепкую руку.
— Пани Оксана. Я майор Роман Степовой. Представляю командование нашей бригады и Управление гражданско-военного сотрудничества.
Оксана несколько раз быстро моргнула, пытаясь осознать вес этих слов.
— Я… я совсем ничего не понимаю. При чём здесь командование?
— Мы хотели бы зайти к вам на несколько минут, — вежливо, но с едва заметной военной твёрдостью, не терпящей отказа, сказал майор. — Если вы, конечно, позволите.
Именно в этот момент из-за угла тёмного коридора робко выглянула Марийка. Девочка стояла босиком на прохладном линолеуме, крепко прижимая к груди своего плюшевого зайца, и с любопытством разглядывала неожиданных гостей. Оксана инстинктивно обернулась, пытаясь заслонить дочь собой:
— Солнышко, возвращайся в комнату. Всё хорошо, это просто мамины знакомые.
Но суровый майор Степовой вдруг тепло, по-отечески улыбнулся, и его жёсткие черты лица вмиг смягчились. Он легко присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ребёнком:
— Привет. Меня зовут Роман. А ты, наверное, Марийка? Мне о тебе рассказывали.
Девочка неуверенно, но с интересом кивнула, прячась за мамину ногу.
Илья тоже опустился на одно колено, так же медленно и осторожно, как и его командир.
— Мы настоящие военные, Марийка, — тихо произнёс он, глядя девочке прямо в глаза. — Но сегодня мы приехали сюда не по служебному заданию. Мы здесь, чтобы сказать одно очень важное «спасибо» твоей маме.
— А за что? — тоненьким, хрустальным голоском спросила дочь.
Илья поднял взгляд на Оксану. В его глазах отражался свет фонаря.
— За то, что когда все остальные машины спешили по своим делам… она увидела человека, которого стоило спасти от темноты.
Через десять минут они все сидели за небольшим кухонным столом, накрытым той же самой клетчатой скатертью. Оксана, Илья, майор Степовой и главный сержант, которого представили как Николая Тарасюка. Марийку, пообещав ей завтра утром двойную порцию шоколадных блинчиков, ласково отправили дорисовывать раскраску в спальню.
Тот самый белый конверт так и лежал нераскрытым перед Оксаной. Первым тишину нарушил Илья. Он положил тяжёлые, мозолистые ладони на стол и крепко сцепил пальцы.
— В ту ночь, когда вы остановились на трассе у Брюховичей, я находился в критическом состоянии, — начал он, тщательно, словно сапёр, подбирая каждое слово. — Намного худшем, чем показывал вам внешне. Меня только что выписали из реабилитационного центра. Не потому, что я полностью выздоровел или восстановился. А потому, что там банально закончились свободные койки для гораздо более тяжёлых ребят. Мои бумаги сгорели во время эвакуации из-под яростного обстрела. Я оказался на улице без военного билета, без денег и без малейшего понимания, что делать дальше. Я брёл пешком в сторону Жовквы, потому что там когда-то давно жил мой старый побратим. Я даже не знал, живёт ли он там до сих пор.
Губы Оксаны разомкнулись, но она не смогла произнести ни звука. Её горло сдавил спазм.