Утро настало ясное и ослепительное, каким оно бывает только на Полесье после сильного летнего ливня. Воздух был густым, он невероятно вкусно пах мокрой хвоей, свежим озоном и прибитой к земле пылью. Анна Захаровна проснулась от низкого, ритмичного гудения мощных дизельных двигателей. Она быстро накинула свой старенький халат, пригладила непослушные седые волосы и очень осторожно спустилась вниз, выйдя на утреннее крыльцо.
Двор уже полностью ожил. Военные живо грузили своё снаряжение в пикапы, которые теперь поблёскивали чистым, вымытым дождём металлом. Гранит и Коваль стояли у первой машины, тихо о чём-то споря. Увидев хозяйку, они сразу прекратили разговор и направились к ней.
— Доброе утро, матушка! — тепло сказал Гранит, снимая камуфляжную кепку. — Надеюсь, мы вас не разбудили этим грохотом. Нам пора двигаться дальше. Мы никогда не забудем то, что вы для нас сделали вчера. Вы нас просто спасли от беды.
— Ой, перестаньте преувеличивать, командир, — махнула она рукой, улыбаясь утреннему солнцу. — Ничего бы страшного с вами не случилось. Вы вон какие крепкие.
— Случилось бы, — очень серьёзно ответил он, и его лицо помрачнело. Он достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок бумаги, неровно вырванный из военного блокнота. — Вот мой личный номер. Если вам когда-нибудь, что-нибудь понадобится. Что угодно, слышите? Вы звоните мне днём или ночью. Поняли меня?
Анна Захаровна взяла бумажку. Ей стало невероятно тепло на душе от этой заботы, хотя она прекрасно понимала, что никогда не решится тревожить этих вечно занятых людей своими старческими проблемами.
— Это очень мило с вашей стороны, сынок. Но со мной всё будет хорошо. Я всегда сама справляюсь.
Пока они говорили, Коваль очень внимательно, с профессиональным, холодным прищуром осматривал фасад дома. Его взгляд скользил по просевшей крыше, по забитым фанерой окнам на втором этаже, по трухлявым балкам веранды. Что-то в его встревоженном лице заставило женщину напрячься. Это был взгляд не просто благодарного гостя, а опытного строителя, который чётко видит скрытую, смертельную угрозу.
— Анна Захаровна, — осторожно, подбирая каждое слово, начал Коваль, — скажите честно, как долго дом в таком аварийном состоянии?
— Да уже несколько лет, — она неловко отвела глаза, пряча взгляд. — Всё стареет. И люди стареют, и стены разрушаются. Некому присмотреть.
— Это не просто старость дерева, — прямо и жёстко сказал парень, показывая рукой на стену. — Тут очень серьёзные структурные повреждения. После той взрывной волны у вас пошла глубокая трещина по главной несущей стене. Вы видите? Крыша держится исключительно на честном слове и силе трения. А эти трухлявые ступени могут провалиться под вами в любой день, и вы переломаете ноги. Вы просто не можете здесь жить, это опасно для жизни. Одного сильного снегопада зимой хватит, чтобы всё это сложилось, как карточный домик.
— Ну, я тут живу, потому что другого выбора у меня просто нет! — голос Анны Захаровны вдруг прозвучал гораздо резче, чем она сама того хотела. Ей стало нестерпимо стыдно за свою бедность, за свою беспомощность. Она отвернулась. — А теперь езжайте, ребята. Солнце уже высоко поднялось, а вам ещё добираться долго. Счастливой дороги.
Гранит и Коваль многозначительно переглянулись. Это был очень быстрый, короткий, немой взгляд двух побратимов, который старушка просто не смогла расшифровать. Командир медленно, задумчиво кивнул своим мыслям, а потом протянул ей свою большую, мозолистую руку.
— Берегите себя, Анна Захаровна. И помните: звоните, если что-то понадобится. Мы не шутим.
Она крепко пожала его руку, искренне удивлённая тому, насколько осторожным и мягким было пожатие этого сурового, большого мужчины.
— Божьей опеки вам, ребята. Возвращайтесь все живыми и здоровыми. Домой возвращайтесь.
Она долго стояла на своём старом, покосившемся крыльце, опираясь на перила, и смотрела, как колонна тяжёлых машин осторожно выезжает из размытого двора. Машины повернули на разбитую асфальтовую дорогу и постепенно скрылись за лесным горизонтом под затихающий рокот моторов. Когда пыль, прибитая дождём, окончательно осела, во дворе воцарилась абсолютная, почти звенящая, одинокая тишина.