Виктория Николаевна открыла рот, чтобы быстро парировать, но слова застряли в горле. Она сжала губы в тонкую линию.
— Возможно, — сказала она наконец, тщательно подбирая слова, — но я учу их объективности. Я имею право сомневаться.
— А моя личная ответственность — учить дочь доверять этому миру, — голос Максима стал чуть твёрже. — Ваша же работа — вдохновлять. А не обесценивать детскую искренность только потому, что она не вписывается в ваше представление об «обычных семьях».
Последние слова прозвучали тихо, но они имели вес бетонной плиты. Полинка затаила дыхание. Она подняла глаза и на секунду встретилась взглядом с отцом. Он не улыбался, но его взгляд говорил: «Ты не ошиблась. Ты не одна».
Прежде чем Виктория Николаевна успела собраться с мыслями и выдать очередную правильную фразу, дверь класса снова открылась. Станислав Эдуардович, директор гимназии, встревоженно заглянул внутрь.
Это был высокий мужчина лет пятидесяти, с аккуратно зачёсанными волосами и вечно суетливым выражением лица. Его пиджак казался немного великоватым в плечах. Станислав Эдуардович панически боялся конфликтов и жалоб от родителей, поэтому всегда старался «тушить пожары» ещё до того, как они разгорятся.
— Какая-то проблема, коллега? — быстро спросил он. Его глаза мгновенно перебежали с большой собаки на Максима и обратно, оценивая масштабы катастрофы. — Что здесь происходит?
— Ничего страшного, — совершенно спокойно ответил вместо учительницы Максим. — Просто решаем рабочий вопрос по поводу вчерашнего урока.
Директор нервно прочистил горло, его взгляд снова остановился на чёрной овчарке.
— Уважаемый… господин… у нас, вообще-то, строго запрещено находиться в учебном заведении с животными! Это грубое нарушение санитарных норм. У детей могут быть аллергии. Почему бы нам не выйти в коридор?
Максим медленно, не делая резких движений, достал из нагрудного кармана чёрную обложку и раскрыл её, демонстрируя служебное удостоверение и металлический жетон.
— Он не просто животное. Это служебный пёс Государственной службы по чрезвычайным ситуациям, — ровно произнёс спасатель. — Он находится здесь как моё сопровождение. И он уйдёт отсюда только со мной.
Станислав Эдуардович замялся на мгновение, переведя взгляд с блестящего жетона на серьёзное, усталое лицо мужчины, а потом быстро закивал, включив свой фирменный режим дипломата.
— Понимаю вас. Но давайте пройдём в мой кабинет. Нам нужно всё прояснить в спокойной обстановке, без лишних свидетелей и не срывая урок математики.
Максим согласился без колебаний. Когда он плавно повернулся, чтобы выйти, Рей мгновенно поднялся и пошёл следом, как тень. Весь класс коллективно выдохнул, как только дверь закрылась. Полинка сидела неподвижно, но в её груди впервые за последние два дня разлилось невероятное тепло. Она знала: её папа всегда держит своё слово.
Встреча в тесном, пропахшем старыми бумагами и дешёвым растворимым кофе кабинете директора началась не с громких криков или взаимных обвинений. Она началась с документов, которые Максим аккуратно, движением фокусника, разложил на потёртом столе Станислава Эдуардовича.
Максим сидел на неудобном стуле для посетителей, но его спина оставалась прямой, как струна. Большие, покрытые мелкими шрамами и мозолями руки он спокойно положил перед собой. Рей лежал у его ног, положив тяжёлую чёрную голову на вытянутые лапы. В этой комнатке с потрескавшимся линолеумом огромный пёс воплощал абсолютное, непоколебимое спокойствие, резко контрастировавшее с нервозностью школьного руководства.
Напротив сидел директор. Его плечи были сутулыми, словно он пытался спрятаться за стопками приказов. Он нервно постукивал колпачком дорогой ручки по столешнице. Виктория Николаевна сидела рядом, положив руки на колени. Вблизи та величественная уверенность, которую она так легко носила перед девятилетними детьми, начала трещать по швам. Её глаза непрерывно бегали от бумаг к спокойному лицу спасателя.
Максим подвинул пластиковую папку ближе к педагогам. Внутри лежали копии его удостоверения ГСЧС, выписка из приказа о закреплении служебной собаки и международный сертификат, подтверждавший высшую квалификацию Рея в поисковых операциях в условиях техногенных катастроф. Никаких лирических отступлений или просьб — только мокрые печати и сухие, неопровержимые факты.
— Я не прошу к своей дочери какого-то особого, привилегированного отношения или поблажек, — голос Максима был глубоким и неторопливым. — Я прошу лишь объективности. И элементарного уважения к её труду.
Станислав Эдуардович поправил очки и быстро пробежал глазами европейский сертификат Рея. Его выражение лица изменилось — от раздражения к откровенной растерянности.
— С документами всё абсолютно в порядке, — медленно произнёс директор, словно пробуя слова на вкус. — Это серьёзные бумаги. У нас нет оснований сомневаться в статусе вашей работы, господин Ковальчук.