Тем же вечером, когда коридоры Национального Столичного Университета наконец опустели, а за окнами зажглись желтые фонари мокрого Киева, Виктория сделала то, чего не делала ни разу за все три года своей преподавательской карьеры. Она спустилась на цокольный этаж.
Там, в лабиринте полутемных коридоров с низкими потолками, располагались подсобки технического персонала. Она шла медленно, и каждый стук ее дорогих каблуков эхом отдавался от голых бетонных стен, казаясь ей громким, как выстрел.
Она нашла Илью в его тесной каморке без окон. Комнатка была заставлена ведрами, швабрами и пластиковыми канистрами. В воздухе стоял стойкий, почти токсичный запах хлорки, дешевого мыла и безысходности. Илья стоял к ней спиной и методично расставлял по полкам бутылки с мастикой для пола, словно сегодня утром не произошло ничего, что перевернуло бы жизнь всего университета.
— Нам нужно поговорить, — тихо сказала Виктория, остановившись в дверях.
Он даже не обернулся, продолжая свою рутинную работу. Его плечи под синей курткой были напряжены.
— Нам не о чем говорить. Вы мне ничего не должны, профессорша Ткаченко. Ваш долг аннулирован.
Она сделала шаг вперед и сама прикрыла за собой дверь. Ее безупречный деловой костюм, который стоил как несколько его зарплат, выглядел здесь совершенно абсурдно.
— Я должна вам кое-что большее. Я должна вам извинения. И объяснение… если вы, конечно, позволите мне его дать.
Илья наконец отложил тряпку и повернулся, скрестив руки на груди. Он ничего не ответил, просто молча ждал, давая ей право говорить.
И она заговорила. Следующий час самая молодая и самая холодная профессорша кафедры изливала душу перед уборщиком в тесной, пропахшей химией подсобке. Она рассказывала о своем детстве в той огромной квартире с высокими потолками на Печерских Липках. О тяжелом, почти физическом давлении — быть единственным ребенком двух гениев, которые видели в ней не дочь, а свой лучший научный проект.
Она вспоминала, как страшно ей было показаться хоть немного несовершенной. Она рассказала о бесконечных званых ужинах, где седовласые академики жевали икру и обсуждали ее потенциал в третьем лице, будто она была не живой девочкой, а компьютерной программой.
— Я не имела права на ошибку, — ее голос дрожал, но она продолжала. — Меня наказывали за любое проявление слабости или эмоций. Родители учили, что слезы — это нерациональная трата энергии. Они воспитали во мне этот страх… страх, что если я не буду лучшей, если я не буду выше всех, то меня просто не за что будет любить. И со временем я так привыкла соревноваться со всем миром, что разучилась с ним взаимодействовать.
Илья слушал внимательно, ни разу не перебив. Иногда он едва заметно кивал, словно ее слова лишь подтверждали то, что он уже давно понял сам. Когда поток ее слов наконец иссяк, он тихо вздохнул.
— Я читал о вас в интернете, — сказал он. — После той нашей первой встречи. Я знаю о ваших статьях, о ваших международных грантах, о ваших открытиях. Вы действительно блестящий ученый, Виктория. Но я повторю то, что сказал утром. Блестящий ум без человечности — это холодный свет. В нем невозможно согреться. Ни вам, ни тем, кто рядом.
И тогда Виктория расплакалась. Это были не те тихие, сдержанные слезы, которые она пролила в аудитории. Это был настоящий, горький плач человека, с которого годами сдирали живую кожу. Она плакала от того, что этот незнакомец разглядел ее глубже, чем собственные родители.
— Кто вы такой на самом деле, Илья? — спросила она сквозь слезы, шаря по карманам в поисках бумажной салфетки.
И тогда настала его очередь. Он рассказал ей все. О том, как в шестнадцать уехал учиться в Европу, о том, как в девятнадцать получал высшую математическую награду. А потом — о мамином диагнозе и о том невозможном выборе, который сломал ему жизнь.
— Она была обычной учительницей украинского языка, — его голос стал глухим, наполненным болезненными воспоминаниями. — Ее зарплата в школе едва дотягивала до нескольких тысяч гривен. Она никогда не покупала себе новой одежды, все отдавала мне. Когда она заболела, я думал, что мой успех ее спасет. Я был таким наивным.
Он сделал паузу, глядя куда-то мимо Виктории, в пустоту.
— Я свято верил, что математика может решить любую проблему во Вселенной, если ты достаточно умен. Но я ошибался. Когда мы приехали в зарубежную клинику и я умолял начать лечение… администратору клиники было абсолютно плевать на мою Филдсовскую медаль. Ему нужны были живые деньги на счете. Двести тысяч долларов. Я их не нашел.
Илья потер лицо ладонями.
— Она умирала в киевской больнице и каждый раз, когда приходила в себя, просила у меня прощения. Представляете? Она умирала, ей было невыносимо больно, а она плакала из-за того, что я бросил науку и пошел работать грузчиком, чтобы купить ей лекарства.
Виктория уже не стояла. Она опустилась на перевернутое пластиковое ведро из-под краски. Ее роскошный итальянский костюм пачкался о пыльный пол, но сейчас это не имело никакого значения. Она смотрела на парня напротив и впервые видела его по-настоящему.
— Вы пожертвовали ради нее всей своей жизнью, — прошептала она, пораженная масштабом его трагедии.
— И я сделал бы это снова, не раздумывая ни секунды, — твердо ответил Илья. — Любовь, Виктория, — это не о том, сколько премий ты получил или как высоко поднялся. Любовь — это то, чем ты готов пожертвовать ради другого. Мама научила меня этому. Жаль только, что я понял это слишком поздно.
Эти слова повисли между ними в тесном пространстве подсобки. Они были слишком тяжелыми, слишком откровенными, чтобы их комментировать. Виктория медленно поднялась, отряхивая юбку. Она подошла к двери, положила руку на холодную металлическую ручку, а потом остановилась.
— Декан звонил мне час назад, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Университет собирается предложить вам должность. Они создают новый научно-исследовательский отдел и хотят, чтобы вы его возглавили. Вас больше не будут заставлять мыть полы, Илья.
Он покачал головой, хотя она этого и не видела.
— Я не готов снова возвращаться в эту жизнь. Это давление, эти крысиные бега, постоянная необходимость доказывать всем, что ты гений… Я просто не смогу. Я сломаюсь.
Виктория повернула голову и долго смотрела на него. Она видела не гения и не уборщика. Она видела глубоко травмированного мужчину, застрявшего между двумя мирами, не имея сил выбрать ни один из них.
— А что, если бы вам не пришлось сталкиваться со всем этим в одиночку? — вдруг спросила она.
Вопрос застал врасплох их обоих. Она быстро вышла в коридор, не дожидаясь ответа, и ее шаги стихли вдали. Но зерно уже было посеяно. Они оба почувствовали, как в тот вечер между ними сдвинулись какие-то фундаментальные тектонические плиты.
Идя к своей машине под мелким киевским дождем, Виктория вспомнила ту надменную, холодную женщину, которой была еще сегодня утром. И вдруг поняла, что эта женщина кажется ей совершенно чужим человеком. Илья решил не только ее «невозможное» уравнение. Он начинал чинить то, что было сломано внутри нее самой.