Не прошло и часа после моего разговора с лейтенантом полиции, как экран телефона снова засветился. На этот раз это был не Максим. Это была тяжелая артиллерия — Людмила Ивановна.
«Олена, я просто не могу поверить, что ты осмелилась так нас унизить. Это неслыханная дерзость!»
Я прочитала это сообщение, сидя с чашкой кофе у окна, и не сдержалась — рассмеялась вслух. Унизила их? То есть то, как они три дня обращались со мной как с пустым местом, — это была милая семейная традиция, а мой отъезд — это уже дерзость? Я смахнула уведомление, решив проигнорировать его.
Но телефон продолжал вибрировать. Ее прорвало.
«Ты заставила Максима впутать полицию?! Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? Что о нас скажут люди, когда узнают, что за нами приезжал наряд в этот ужасный мотель проверять показания?!»
Я закатила глаза и сделала еще один глоток кофе. Разумеется. Ее не волновало, жива ли я и в безопасности ли. Ее заботило только то, «что скажут люди», и ее безупречный фасад идеальной женщины из высшего общества, который дал трещину на глазах у карпатских полицейских.
Потом пошел классический газлайтинг, отточенный годами.
«Наша семья не делала ничего, кроме как пыталась принять тебя с распростертыми объятиями. А ты ведешь себя невероятно эгоистично и мстительно. Ты должна немедленно вернуться, оплатить нам нормальные номера и исправить этот хаос!»
Я уже собиралась заблокировать ее номер, как вдруг пришло последнее сообщение. Оно было коротким, и от него веяло абсолютным льдом.
«Если ты не вернешься сегодня же, Максим сделает твою жизнь очень сложной. Поверь мне».
Я замерла. Улыбка медленно сползла с моего лица.
Это уже не было просто манипуляцией. Это не был тонкий намек или пассивная агрессия. Это была прямая, неприкрытая угроза. Я откинулась на спинку стула, перечитывая эти несколько слов снова и снова. «Сделает жизнь очень сложной». Максим работал в крупной юридической фирме, его отец имел связи… Они и правда могли превратить мою жизнь в ад во время развода.
Я всегда думала, что вся эта история с отпуском — просто их больные игры ради контроля. Способ показать мне мое место в их иерархии. Но теперь до меня дошло кое-что куда более страшное: они не просто пытались меня унизить. Они хотели меня сломать. Раздавить как личность. И если я не сделаю что-то прямо сейчас, Максим, с подачи своей матери, обязательно постарается довести это дело до конца.
Я долго смотрела на сообщение Людмилы Ивановны. «Если ты не вернешься…» Это было не предупреждение. Это было обещание войны. Я физически почувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло. Сместился какой-то невидимый рычаг. Это была битва, в которой от меня ожидали покорности и капитуляции.
Но я не собиралась сдаваться. Только не в этот раз.
Я размяла пальцы, глубоко вдохнула воздух и отправила в ответ одно-единственное сообщение:
«Идеально. Тогда давайте сделаем все очень сложным».
В то же утро я спустилась на ресепшен своего отеля и арендовала их лучший конференц-зал на следующий день. После этого разослала геолокацию и время всем: Максиму, его родителям и даже Алине, которая в это время была в Киеве. Если они хотели войны — я собиралась принять этот бой на своих условиях.
На следующее утро я сидела в просторном конференц-зале на втором этаже отеля. Длинный стол из темного дерева, тяжелые кожаные кресла, идеально расставленные бутылки с минеральной водой и хрустальные стаканы. В комнате висела густая, тягучая тишина, наполненная моим собственным адреналином.
Ждать пришлось недолго. Ровно в десять тяжелые дубовые двери резко распахнулись.
Первым в зал влетел Максим. Он выглядел ужасно: под глазами залегли темные круги, костюм был измят после долгой дороги со спартанскими условиями горных такси и поездов. Его челюсть была сжата так крепко, что, казалось, сейчас треснут зубы.
Следом за ним вошли родители. Каблуки Людмилы Ивановны резко и нервно цокали по паркету. Ее прическа утратила идеальную форму, а на лице застыла гримаса оскорбленной королевы. Лицо Григория Петровича было багровым от едва сдерживаемой ярости — очевидно, ночь в комнате с тонкой вагонкой далась ему нелегко.
Последней, немного неуверенно, вошла Алина. Она приехала из Киева утренним Интерсити. Девушка тихо прикрыла за собой дверь и встала сбоку, скрестив руки на груди. Она едва заметно кивнула мне. Я не знала наверняка, в какой роли она здесь — как свидетель, как медиатор или просто приехала посмотреть на финал этой драмы.
Я сидела во главе стола. Удобно устроившись в кресле, я сложила руки в замок и спокойно оглядела их всех.
— Рада, что вы все смогли приехать, — мой голос прозвучал в тишине ровно и четко.
Голос Максима был резким, как удар хлыста:
— Что это за цирк, Олена? Что мы здесь делаем?
Я улыбнулась. Медленно и очень открыто.
— Цирк закончился в Карпатах, Максим. А сейчас у нас будет разговор. Вы же так долго и настойчиво хотели со мной поговорить. Что ж, я вас слушаю.
Григорий Петрович громко хмыкнул и оперся руками на стол, нависая надо мной.
— Ты думаешь, это смешно? Ты думаешь, устраивать такие истерики — это нормально?
— Нет, Григорий Петрович, — ответила я, не отводя взгляда от его разъяренных глаз. — Я думаю, что это жалко. Я думаю, что вы — кучка людей, которые играют в очень больные игры с женщинами в вашей семье. И вы наконец выбрали для этого не ту девушку.
Глаза Людмилы Ивановны сузились до узких щелок. Она сделала шаг вперед, указывая на меня пальцем с безупречным маникюром.
— Ты нас бросила! Ты оставила семью на произвол судьбы!
Я рассмеялась. На этот раз это был холодный, жесткий смех, от которого Максим невольно вздрогнул.
— О, я вас бросила? Какая ирония! И это я слышу от людей, которые потратили половину отпуска на то, чтобы делать вид, будто меня вообще не существует в природе?