Катя испуганно отшатнулась от окна. Господи. Двадцать пять взрослых вооружённых мужчин, уставших и замёрзших. Ей самой доводилось слышать разные истории, и хотя она безмерно уважала военных, инстинкт одинокой матери бил тревогу. Она одна в тёмном доме с ребёнком. Её никто не защитит.
Максимка снова заплакал, испугавшись света фонариков, скользивших по стенам комнаты.
— Тихо, тихо, Масик, — зашептала она, прижимаясь спиной к двери гостиной.
В входную дверь постучали. Это был не агрессивный стук, но тяжёлый и властный. Стук человека, который привык действовать быстро.
Катя не двигалась. Она надеялась, что они подумают, будто дома никого нет, и уйдут. Но стук повторился.
— Доброй ночи! Есть кто живой? — раздался сквозь шум дождя глубокий хриплый мужской голос. — Хозяева!
Катя перевела дух. Сделала шаг к двери. Её ноги были словно ватные.
— Кто… кто там? — её голос прозвучал так тихо, что она испугалась, услышали ли её за завыванием ветра.
— Меня зовут Михаил, позывной «Балу», — ответил мужчина из-за двери. Его голос звучал удивительно спокойно, несмотря на бурю. — Мы из подразделения. Возвращаемся с ротации, и наша колонна намертво села в вашей грязи. Простите, что беспокоим в такое время. Нам просто нужно где-то переждать стену дождя. Хотя бы в коридоре или на веранде. Ребята промёрзли до костей.
Катя прислонилась лбом к холодной деревянной двери.
— Вы ищете укрытие? — горько произнесла она, и в её голосе зазвенели слёзы. — У меня крыша течёт, как решето. Замкнуло проводку. Света нет. Я сама сижу в ледяной воде и не могу согреть собственного ребёнка! Вы здесь не согреетесь…
На миг за дверью воцарилась тишина, которую нарушал только грохот дождя по остаткам шифера.
— Женщина, — голос Михаила изменился. В нём исчезли командирские нотки и появилась невероятная человечность. — Если у вас такая беда, то тем более открывайте. Нам всё равно на темноту. Но мы не оставим женщину с ребёнком один на один с этим потопом. Мы поможем.
Она закрыла глаза. Двадцать пять незнакомцев. Военных, пришедших с войны и стоявших под её дверью посреди апокалиптического ливня. Каждая клеточка её тела, наученного горьким опытом никому не доверять, кричала не открывать. Но её ребёнок дрожал от холода, а вода уже подступала к ковру в гостиной.
А что, если бы там, в этой ледяной грязи, под этим ливнем, стоял кто-то из её родных?
Она глубоко вдохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение, и дрожащими руками повернула ключ в замке. Дверь со скрипом открылась, впуская в дом холодный порыв ветра и запах озона.
Двадцать пять пар глаз внимательно смотрели на неё из темноты мокрого двора. Дождь стекал по их тактическим шлемам, заливал лица, бил по широким плечам, обтянутым мокрым брезентом и кевларом. Они выглядели измождёнными: грязными, насквозь промёрзшими после часовой борьбы с грязью, но их взгляды оставались цепкими и сосредоточенными. Михаил, тот самый командир с позывным «Балу», стоял на пороге. Вблизи он казался ещё больше — настоящая гора мышц и амуниции. Однако в его глазах, скрытых за каплями дождя, Катя увидела только усталость и неожиданную теплоту.
— Заходите, — услышала она собственный голос, казавшийся чужим и глухим из-за шума бури. — Только… пожалуйста, у меня здесь маленький ребёнок. Он очень напуган. Не шумите сильно.
— Принял, — коротко по-военному ответил Михаил. Он обернулся к своим ребятам и сделал едва заметный жест рукой. — Заходим тихо. Оружие на предохранители, фонари в пол. Грязные берцы оставляем на веранде.
Военные начали заходить в дом один за другим. Они действовали удивительно слаженно и тихо, словно тени. Мужчины тщательно вытирали обувь или вообще разувались ещё в холодном коридоре, чтобы не наносить глины в комнату. За считаные минуты крошечная гостиная Кати, освещённая лишь тусклым светом нескольких тактических фонариков, заполнилась огромными людьми. Стены старого дома будто сжались, не выдерживая такой концентрации силы и габаритов.