После ужина Матвейка вежливо поблагодарил и ушёл в свою комнату делать уроки — концепция, которую, к удивлению Терезы, он выполнял совершенно добровольно и без напоминаний. Богдан подошёл к раковине, и зашумела вода, смывая остатки ужина.
— Я могу помочь, — предложила Тереза, уже поднявшись из-за стола.
— Не стоит, я сам всё быстро сделаю, — ответил он, не оборачиваясь. — Отдыхайте.
Она не села обратно. Вместо этого подошла к большому окну, выходившему в сад. Ливень снаружи уже стих, превратившись в мелкую, едва слышную морось. Сквозь стекло виднелись тёмные силуэты сосен, стоявших неподвижно, словно ночные часовые, охраняющие этот маленький островок тепла.
— Здесь так тихо, — тихо произнесла женщина.
— Даже слишком тихо? — спросил Богдан, вытирая руки полотенцем и опираясь на столешницу.
— Нет. Просто… непривычно. Другая тишина. Не такая, к какой я привыкла.
— Вы из большого города?
— Последнее время жила в основном по гарнизонам и штабам. Потом несколько месяцев в Киеве, в кабинетах логистики. А три недели назад официально уволилась со службы. Девять лет отдала этому делу. Две долгие командировки.
Огонь в печи слегка высветил её профиль. Богдан молча кивнул, давая ей возможность продолжить, если она захочет.
— Я потеряла там человека, — наконец произнесла она, и её голос стал совсем тихим, почти прозрачным. — Моего жениха. Поэтому я и оказалась на этой дороге. Я ехала к нему… на мемориал. Мне казалось, что если я просто приеду туда, встану перед его крестом, то всё это безумие наконец обретёт хоть какой-то смысл. Что я смогу найти ответы.
Она вдруг обхватила себя руками за плечи, словно ей стало холодно, несмотря на жаркое дыхание камина. Богдан не шевельнулся. Он не стал бросаться банальными фразами вроде «всё будет хорошо» или «время лечит». Вместо этого он произнёс слова, от которых её сердце дрогнуло:
— Иногда на кладбищах нет никаких ответов, Тереза. Там есть только тишина. А ответы приходится искать среди живых.
Женщина резко повернулась к нему, поражённая точностью и горечью этой мысли.
— Вы тоже кого-то потеряли. Это видно.
— Мою жену. Марьяну. Онкология. Четыре года назад, — ответил он ровно, без лишнего надрыва, как говорят об истине, с которой научились жить каждый Божий день. Приняли, но никогда не забыли.
— Мне очень жаль, — эхом отозвалась она.
— Мне тоже, — устало улыбнулся Богдан.
В комнате снова воцарился уютный покой. Снаружи последние капли дождя лениво падали с крыши на деревянную террасу. Она посмотрела на диван, где лежал её уютный плед.
— Вы можете остаться на ночь здесь, на диване, — предложил хозяин. — Ваша машина всё равно нуждается в серьёзном ремонте, а не просто в изоленте на проводах. Завтра утром что-нибудь придумаем.
Тереза не стала спорить. Ей действительно не хотелось возвращаться в холодный салон сломанной машины. Не хотелось снова куда-то бежать без цели. Ей хотелось хотя бы одну ночь просто побыть в безопасности и почувствовать, что мир вокруг не разбит вдребезги.
— Спасибо, — тихо ответила она.
В ту ночь она долго не могла уснуть. Старый дом время от времени слегка поскрипывал от дыхания ночного лесного ветра. Где-то там, дальше по коридору, Матвейка тихо бормотал во сне, словно пересказывал сказку самому себе. А Тереза лежала, глядя на тени от сосновых ветвей на потолке, и слушала ритм чужого дома — дома, который не принадлежал ей, но почему-то уже не казался чужим.
Её рука медленно скользнула в боковой карман баула. Пальцы нащупали сложенный бумажный конверт — то самое письмо Ярослава, которое она не решалась открыть с того самого дня, как ей его передали. Его чёткий, размашистый почерк на обороте смотрел на неё сквозь темноту. Сургучная печать была цела.
Она осторожно положила письмо под подушку, закрыла глаза и впервые за много недель уснула без кошмаров. Ей снилось что-то тёплое, что-то, что наконец не заканчивалось словом «прощай».