Богдан не шевельнулся, но его лицо в одно мгновение стало похоже на застывшую каменную маску. Напряжение в комнате было настолько ощутимым, что казалось, будто к нему можно прикоснуться пальцами. Матвейка, почувствовав перемену в настроении взрослых, инстинктивно сделал шаг назад и прижался к боку Терезы. Она мягко, но уверенно положила руку ему на плечо, даря мальчику то самое чувство защиты, которого его пытались лишить.
— Официальное заявление? — голос Богдана прозвучал низко и глухо. — От кого? На каком основании?
Марина Дмитриевна деликатно кашлянула, открывая свою кожаную папку. Её взгляд был сухим, профессиональным, но в глубине глаз проглядывала обычная человеческая усталость от тяжёлой работы.
— Исковое заявление и ходатайство о проверке подали родители вашей покойной жены Марьяны — Тарас Петрович и Елена Ивановна Лозинские. Они требуют полной ревизии условий проживания ребёнка и ставят под сомнение вашу способность единолично исполнять родительские обязанности.
Богдан тяжело выдохнул сквозь крепко стиснутые зубы.
— Они не появлялись в нашей жизни больше двух лет. После похорон Марьяны они ни разу не приехали к внуку, только присылали сухие сообщения по праздникам.
— Я всё понимаю, пан Богдан, — вздохнула представительница службы, и её тон стал чуть мягче. — Но закон обязывает нас реагировать на официальные обращения близких родственников. В заявлении указаны довольно серьёзные обвинения: эмоциональная изоляция ребёнка, отсутствие надлежащей социализации из-за дистанционной формы обучения, а также то, что вы слишком много времени проводите в закрытой мастерской, оставляя мальчика без присмотра.
Тереза едва сдержала возмущение. Это было настолько несправедливо и абсурдно, что ей захотелось рассмеяться этой женщине в лицо. Матвейка был одним из самых умных, воспитанных и эмоционально открытых детей, которых она вообще встречала в жизни. Его любовь к отцу была абсолютной, а забота Богдана — безграничной.
— Мы с Марьяной вместе решили, что Матвей будет учиться по индивидуальной программе, — контролируя каждое слово, ответил Богдан. — Он опережает сверстников, занимается спортом, общается с детьми в посёлке. Я никогда не оставлял его одного.
— Я здесь не для того, чтобы выносить приговор, — Марина Дмитриевна подняла глаза от бумаг. — Моя задача — провести первичный осмотр, поговорить с мальчиком и составить акт. Если вы не против, я бы хотела задать Матвею несколько вопросов.
Богдан замялся, взглянув на сына. Мальчик заметно нервничал, его маленькие пальцы крепко сжали край худи Терезы. Она наклонилась к нему и тихо, так, чтобы слышали только они, прошептала:
— Всё в порядке, казак. Помнишь, какие смелые характерники в твоих комиксах? Ты просто расскажешь этой тёте, как сильно ты любишь папу и свой дом. Будь честным. Мы рядом.
Матвейка глубоко вдохнул, успокаиваясь от её уверенного голоса, и кивнул.
Разговор длился около двадцати минут. Марина Дмитриевна села с мальчиком за круглый дубовый стол, расспрашивая о его распорядке дня, любимых книгах, рисунках и о том, что они обычно делают с папой. Матвей отвечал чётко, серьёзно, иногда с детской гордостью демонстрируя свой ланч-бокс, который сегодня помогала собирать Тереза, и рассказывая о невероятных оладьях на завтрак. Соцработница быстро заносила что-то в свой бланк, и выражение её лица постепенно становилось всё более благожелательным.
Наконец она поднялась и закрыла папку.
— Что ж, первичный акт я составила. Матвей — замечательный, развитый ребёнок, и видимых признаков запущенности я не вижу. Однако, пан Богдан, я должна быть с вами откровенна. Ваш тесть, Тарас Петрович — человек со связями, бывший чиновник. Он настроен очень решительно. Они наняли серьёзных адвокатов из Центра правовой помощи «Право и Защита». Я настоятельно рекомендую вам не терять времени и найти хорошего семейного юриста. Если дело дойдёт до суда, вам понадобится сильная защита.
Богдан кивнул, провожая женщину к двери:
— Спасибо за честность, Марина Дмитриевна. Я вас услышал.
Когда дверь за ней закрылась, в комнате словно стало меньше кислорода. Богдан бессильно опустился на стул и закрыл лицо ладонями. Вся та заземляющая сила, которая так восхищала Терезу, на миг исчезла, обнажив живую, измученную душу отца, который панически боялся потерять самое дорогое.
— Они хотят забрать его у меня, — прошептал он, и его голос впервые показался Терезе надломленным. — Они никогда не простили мне Марьяну. Обвиняли меня в том, что я поддержал её решение отказаться от очередного агрессивного курса химиотерапии, когда врачи уже прямо сказали, что шансов нет. Она была истощена, она хотела провести последние месяцы здесь, в лесу, видя солнце и сына, а не белые стены реанимации. Я просто исполнил её последнюю волю. А они считают, что я сдался.
Тереза подошла ближе и решительно села рядом на соседний стул.
— Ты сделал то, чего требовала любовь, Богдан. Ты подарил ей покой. А её родители просто пытаются заглушить собственную вину за то, что не были рядом в тот момент. Они хотят контроля, но они не получат Матвейку.
— У них деньги, адвокаты, связи в Киеве, — он поднял на неё полные отчаяния глаза. — А кто я? Обычный столяр, который едва сводит концы с концами, ремонтируя старую мебель.
Тереза крепко сжала его запястье, заставляя посмотреть на себя:
— Ты — его отец. Лучший из тех, кого я видела. И ты теперь не один. Мы будем бороться. Слышишь меня? Вместе.
Богдан смотрел на её руку на своём запястье, потом перевёл взгляд на её лицо, где снова царила та самая железная решимость офицера, сочетавшаяся с невероятной, нежной женской заботой. В эту минуту между ними родилось нечто гораздо большее, чем просто взаимное сочувствие. Это было абсолютное доверие.
Следующие два дня прошли в бешеном темпе. Тереза взяла всё в свои руки. Опираясь на свои логистические и организационные навыки, она заставила Богдана поднять все документы, медицинские карты Матвейки, справки об успеваемости от преподавателей, проводивших аттестацию. Она лично обошла нескольких соседей, с которыми Богдан поддерживал хорошие отношения, и собрала безупречные характеристики.
Но настоящее испытание ждало их в четверг.
Солнце едва поднялось над кронами ворзельских сосен, когда к воротам усадьбы подъехал роскошный серебристый внедорожник немецкой марки. С переднего сиденья вышел высокий седовласый мужчина в дорогом пальто и идеально начищенных туфлях. Его фигура дышала властью, а лицо было суровым и неприступным. Это был Тарас Петрович Лозинский.
Матвейка, который в этот момент играл на веранде, мгновенно испугался и забежал в дом. Богдан и Тереза вышли на крыльцо вместе.
— Я приехал посмотреть, как живёт мой внук в этой лесной ссылке, — без всякого приветствия, холодным тоном бросил Тарас Петрович, останавливаясь у ступенек веранды.
— Матвей живёт дома, с отцом, — твёрдо ответил Богдан, делая шаг вперёд. — И ему здесь ничего не недостаёт.
Лозинский презрительно оглядел скромный дом, деревянную обшивку, а потом остановил взгляд на Терезе:
— А это, я так понимаю, какая-то новая… компаньонка? Быстро же ты нашёл замену моей дочери, Калина.
Богдан сжал кулаки так, что побелели костяшки, но Тереза мягко выступила на полшага вперёд, перехватывая инициативу. Её голос звучал тихо, но в нём была такая сила, которая заставила старшего мужчину вздрогнуть.
— Меня зовут Тереза Руденко. Я офицер в отставке, а также близкий друг этой семьи. И я бы посоветовала вам, пан Лозинский, выбирать выражения, когда вы находитесь на частной территории человека, который в одиночку воспитывает вашего внука, пока вы занимаетесь судебным шантажом.
Тарас Петрович прищурился, оценивая её выправку и холодный, бесстрашный взгляд.
— Судебным шантажом? Я спасаю ребёнка от социальной изоляции! Мальчик живёт в глуши, отец целыми днями пропадает в пыльной мастерской. Ребёнку нужны перспективы, хорошая киевская гимназия, финансовая стабильность, которую ты, Богдан, никогда не сможешь ему дать. Мы подаём иск в суд о полном лишении тебя родительских прав или определении места жительства ребёнка с нами. Всё решится через две недели. Процесс будет официальным и очень неприятным для тебя.
Он вытащил из кармана пальто визитку своего адвоката и небрежно бросил её на деревянный стол, стоявший на веранде.
— Подумай хорошенько, Калина. Возможно, добровольный отказ и право на посещения — это лучшее, что ты можешь сделать для мальчика.
Он повернулся, сел в свой автомобиль, и серебристая машина быстро исчезла за поворотом лесной дороги, оставив после себя лишь пыль и тяжёлую, гнетущую немоту.
Тереза подошла к столу, взяла визитку и внимательно прочитала название учреждения. Потом она повернулась к Богдану, который стоял, опершись на перила, и смотрел в землю.
— Мы не отдадим им Матвейку, — тихо, но железно произнесла она.
— Как мы победим его, Тереза? — спросил он, поднимая глаза, полные боли.
Она подошла вплотную, взяла его за руку и тепло улыбнулась:
— Помнишь, что написал мне Ярик в своём письме? «Живи, Тери. Не позволяй своему сердцу умереть». Я долго думала над предложением работы, которое мне прислали. Они предлагают мне должность координатора программ для ветеранов. Работа постоянная, государственная служба, высокий статус, полный соцпакет. Сначала я думала, что придётся ехать в другой регион, но филиал открывается прямо здесь, в нашем районном центре. Я соглашаюсь на эту должность.
Богдан удивлённо поднял брови:
— Тереза… это же прекрасно. Но как это поможет нам?
— Это значит, что я остаюсь здесь, — она заглянула в самую его душу. — Официально. Я буду свидетелем в суде. Офицер с безупречной репутацией, госслужащий, который проживает в этом доме и может подтвердить каждый день жизни Матвейки. Мы выстроим такую линию защиты, которую не пробьёт ни один киевский адвокат. Мы докажем, что этот дом — не изоляция. Это место, где живёт любовь. И если твой тесть хочет войны… что ж, он обратился не по адресу. Потому что я умею держать оборону.
Богдан смотрел на неё, и в его глазах впервые за эти дни появились слёзы облегчения. Они стояли на веранде, солнце ласково грело их лица, а лес вокруг шелестел своими вековыми кронами, словно благословлял этот новый, хрупкий, но такой крепкий союз двух раненых душ, которые наконец нашли, ради чего жить и бороться.