— А что сейчас с семьёй Богдана Ковальчука и того совсем молодого парня, Максима Кравченко? — спросил Андрей, заставляя свой разум работать холодно и взвешенно, как на позициях. — Их настоящие близкие уже знают правду? Их уже оповестили по всем правилам?
— Да, — тяжело, с глубоким вздохом ответил полковник Коваль. — Как только эта ужасная путаница окончательно вскрылась сегодня утром — когда ваш непосредственный ротный подтвердил комбату, что вы живы и уже находитесь в дороге в столицу, — мы немедленно запустили кризисный протокол для тех двух семей. К ним срочно выехали другие офицеры сопровождения.
Андрей на мгновение замер посреди комнаты. Выходит, пока он спокойно ехал в уютном салоне белого такси, мечтая о счастливых минутах и идеальном сюрпризе для любимой, две другие, ни в чём не повинные украинские семьи именно в эти минуты узнавали, что их сыновья и мужья погибли ещё неделю назад. Жестокая, слепая лотерея этой войны во всей своей уродливой, обнажённой сути.
— Я немного знал Богдана, — очень тихо, глядя в пол, произнёс Андрей. — Мы пару раз пересекались на общих полигонах перед выездом на восток. Хороший был человек, надёжный. У него, если не ошибаюсь, остались жена и двое детей-школьников.
В большой гостиной повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Каждый из присутствующих прекрасно понимал, что это означает на практике. Двое маленьких детей, только что навсегда лишившихся отцовской опоры, и женщина, которая прямо сейчас с криком отчаяния погружается в тот непроглядный чёрный ад, из которого его Марина чудом выбиралась каждый час.
— Когда именно вы поняли? — вдруг спросила Марина, пристально и строго глядя на офицеров своими усталыми глазами. — Когда вы точно узнали, что в том закрытом гробу лежит не мой Андрей?
— Сегодня рано утром, — мягко ответил капеллан, отец Андрей. — Наконец пришли первые официальные результаты ДНК-исследования из лаборатории. Генетические профили не совпали совершенно. Когда штаб сектора начал срочно поднимать все бумаги и проверять данные повторно, обнаружили ту роковую ошибку в инициалах. Мы как раз направлялись к вашему дому, чтобы окончательно согласовать с вами время и детали завтрашней церемонии прощания на кладбище… когда на мой телефон поступил экстренный звонок из командования с приказом немедленно отменить все мероприятия.
— Но вы всё равно приехали сюда и просто стояли у моего забора, — констатировал лейтенант.
— Мы не имели никакого морального права просто позвонить госпоже Марине и буднично сказать, что её муж на самом деле жив, — объяснил полковник. — Это было бы верхом бесчеловечности и цинизма, это могло бы спровоцировать мгновенную остановку сердца или тяжёлый нервный срыв. Поэтому мы приняли решение ждать здесь, на месте. Мы не знали вашего точного местонахождения. Из части лишь сообщили, что вы выехали поездом, но ваш мобильный был вне зоны доступа всю дорогу из-за отсутствия связи на перегонах.
— Они простояли у наших ворот почти час, — тихо добавила Марина, глядя на мужа. — Просто стояли рядом с машинами. А я всё это время сидела на кухне, смотрела в окно и думала, что сейчас мы будем обсуждать с ними количество мест в автобусе для родственников и меню поминального обеда в кафе.
Андрей снова крепко, горячо прижал её к себе, и на этот раз она наконец разрыдалась в полный голос — громко, страшно, выпуская наружу всю ту дикую, накопившуюся за эти дни боль, что выжигала её изнутри. Он крепко держал её хрупкое тело, пока она плакала, и поверх её головы встретился холодным, тяжёлым стальным взглядом с полковником Ковалем.
— Я хочу видеть все фамилии, — сказал Андрей шёпотом, но каждое его слово прозвучало как боевой приказ — твёрдо и бескомпромиссно. — Я требую знать поимённо каждого исполнителя в этой цепочке, кто не глядя поставил свою подпись под моей смертью. Я добьюсь официального расследования со всеми правовыми последствиями.
— Вы его обязательно получите, лейтенант, — серьёзно и чётко кивнул полковник. — Даю вам в этом слово чести офицера. Документы уже передаются в соответствующие органы.
Но пока Андрей тихо укачивал в своих объятиях жену, чувствуя, как её горячие слёзы уже второй раз за этот безумный день мочат его камуфляж, он чётко осознавал одну вещь. Никакое, даже самое суровое служебное расследование или трибунал не вернёт им прежнего покоя и чувства безопасности. Эти люди безжалостно убили его в сердце Марины, а потом так же внезапно вернули к жизни одним звонком. Но подобные воскрешения, как начинал болезненно понимать офицер, имеют слишком горький, невыносимый привкус чужой, вполне реальной смерти.
В доме на Осокорках наконец стало тихо, но это была тяжёлая, изматывающая и звенящая тишина. Понадобилось ещё две бесконечные часа, чтобы офицеры штаба и медицинская бригада окончательно покинули их двор. Были подписаны какие-то многочисленные бумаги об отмене предыдущего оповещения, зафиксированы письменные объяснения для рапорта, выслушаны новые слова сочувствия, которые для Андрея уже давно слились в сплошной, монотонный белый шум.
Мама Марины, жившая в Борисполе, уже мчалась к ним на бешеной скорости в вызванном такси, узнав эту невероятную, дикую новость по телефону от дочери. Пожилая женщина плакала в трубку так громко и истерично, что не могла связать даже двух слов, и Марина еле уговорила её успокоиться и не кричать на водителя, требуя нарушать правила дорожного движения.
Родители Андрея, которые сегодня утром в состоянии абсолютного шока прибыли эвакуационным автобусом из Запорожья, получили первый звонок от него самого. Его пожилой отец, услышав в трубке живой, спокойный голос сына, просто уронил свой телефон на бетонный перрон автостанции у метро. Мать же рыдала в трубку с таким нечеловеческим отчаянием и облегчением, что её крик слышали, наверное, все пассажиры вокруг.
Теперь, в сумерках просторной гостиной, Андрей и Марина сидели в абсолютном молчании. Вечернее августовское солнце медленно садилось за днепровские кручи, оставляя комнату в густом, тягучем янтарном свете, в котором медленно кружились мелкие золотистые пылинки. Ни у кого из них не было физических сил даже подняться, чтобы включить настольную лампу.
— Я успела купить тебе гроб, — неожиданно произнесла Марина, разорвав наэлектризованную тишину гостиной.
Её голос звучал совершенно пусто, ледяно и безразлично, лишённый каких-либо человеческих эмоций, будто она монотонно зачитывала будничный список покупок на выходные. Женщина сидела, плотно поджав ноги под себя в углу велюрового дивана, и до побеления пальцев прижимала к груди маленькую декоративную подушку.
Андрей почувствовал, как липкий, неприятный холод медленно пробежал вдоль его позвоночника.
— Марина, маленькая моя, не надо сейчас об этом… Прошу тебя, оставь.
— Нет, я должна это сказать, — она подняла на него тяжёлый взгляд, и в густых вечерних сумерках её лицо казалось лет на десять старше её настоящего возраста. — Я выбрала массивный, дубовый, покрытый тёмным глянцевым лаком. Ритуальный менеджер в вымышленном агентстве «Вечная Память» был таким подчёркнуто вежливым, таким сочувствующим… Он разворачивал передо мной толстые каталоги с фотографиями, долго рассказывал о прочности фурнитуры, о мягкости шёлковой ткани внутри, будто мы с ним сидели и выбирали новые шторы на нашу кухню.
Она сделала тяжёлую, долгую паузу, судорожно, с хрипом глотнув воздух.
— Я остановилась на варианте с глубокой синей бархатной обивкой. Тебе ведь всегда невероятно шёл этот цвет. И я полностью подготовила всю твою одежду. Твой парадный офицерский китель. Нашла его на самом дне шкафа, специально отвезла в ателье-химчистку «Гардероб-Элит» на Позняках, чтобы его там идеально отпарили, разгладили и убрали малейшие пылинки. Я стояла посреди нашей пустой спальни, держала этот вычищенный китель в руках и до дикой боли в висках пыталась вспомнить, когда ты вообще надевал его в последний раз. На свадьбу нашего кума, кажется? Ты был такой красивый, такой улыбающийся и счастливый в тот день.
— Мариночка, прошу тебя, остановись… — Андрей почувствовал, как к горлу подступает тяжёлый, горячий ком.
— Я написала тебе некролог, Андрей, — её голос на миг дрогнул, но она упрямо, словно под гипнозом, продолжала этот страшный монолог. — Я сидела ночью на нашей кухне с открытым ноутбуком и лихорадочно подбирала слова для публикации в сети. Знаешь, тот самый стандартный траурный текст, который сейчас вынуждены писать тысячи женщин по всей стране. Чёрно-белая фотография, изображение свечи в правом углу, даты жизни через дефис… Я писала обо всём твоём пути. О том, как ты обожал кататься на велосипеде по Осокоркам, как без малейших колебаний пошёл в военкомат в первые же дни, как мы отчаянно мечтали поехать в маленький деревянный домик в Карпатах после нашей победы. Как вообще можно уместить всю жизнь человека, которого любишь больше собственного кислорода, в три коротких, жалких абзаца для социальных сетей?
Андрей пересел ближе, хотел осторожно прижать её к себе, спрятать от этих воспоминаний в своих объятиях, но она резко выставила руку вперёд, останавливая его движение. Ей жизненно необходимо было выговорить это до конца, выплюнуть этот яд из своей души.
— Я позвонила твоей старшей тёте на западную Украину и сказала, что тебя больше нет. Она не просто заплакала, Андрей… она кричала. Дико, нечеловечески кричала в трубку, пока просто не сорвала голос. Я набрала номер твоего лучшего друга, Романа. Он был занят на объекте, не смог сразу ответить, и мне пришлось надиктовывать эту новость на голосовую почту. «Ромчик, нашего Андрея больше нет с нами». Представляешь? Я сказала эти страшные слова бездушному роботу-автоответчику.
— Я собрала в одну папку все твои личные документы, — монотонно, словно зачитывая акт проверки, перечисляла она, загибая дрожащие пальцы на руке. — Наше свидетельство о браке, твой украинский паспорт, военный билет. Я начала формировать пакет бумаг для территориального центра комплектования, чтобы оформить статус семьи погибшего воина и соответствующие выплаты. Я ненавидела каждую клетку своего тела в тот момент, но все родственники в один голос твердили мне: «Марина, надо заставить себя оформить документы сейчас, пока ты ещё хоть как-то держишься на ногах». Я заказывала поминальный обед в небольшом кафе неподалёку от Берковецкого кладбища. Сидела и холодно выбирала меню для твоих поминок. Горячий борщ, свежие пампушки с чесноком, пирожки с вишней, которые ты всегда так любил есть воскресными утрами.
Каждое её слово было для Андрея точнее и больнее снайперского выстрела на передовой. Он ощущал почти физическую, жгучую боль в груди от осознания того ужаса, через который ей пришлось пройти совершенно в одиночку в этих четырёх стенах.