Ближе к полудню Михаил собрал короткое совещание в административном вагончике. Стол был завален журналами учёта, а в углу шумел старый электрочайник. Врач положил перед коллегами распечатки последних анализов Жёлудя. Цифры не оставляли места для иллюзий: критическая потеря веса, гипогликемия, сильная дегидратация. Капельницы с физраствором и глюкозой держали малыша на тонкой грани, но без нормального пищеварения счёт шёл на дни.
Оксана, администратор центра, отложила ручку и тяжело посмотрела на Михаила.
— Михаил Иванович… — начала она тихо, но прямо. — Мы не можем тянуть это бесконечно. Если медвежонок полностью отказывается от еды, а принудительное введение зонда вызывает риск остановки сердца… Это уже вопрос гуманности.
Слово «эвтаназия» не прозвучало, но все поняли, о чём идёт речь. По протоколу, если животное испытывает постоянные страдания без шансов на физиологическое восстановление, усыпление становится единственным законным и честным выходом в реабилитационной практике. Никто в «Каменном Броде» не принимал таких решений легко, но иногда это была последняя услуга, которую они могли оказать зверю.
Михаил снял очки и потёр переносицу.
— Я знаю протокол, Оксана. Но сердце у него крепкое. Температуру мы сбили. Когда хлопают двери бокса, он поворачивает уши. Там есть реакция и есть разум. Он просто сдаётся психологически.
— Но он слепой и отказывается от еды, — возразила пани Надежда, скрестив руки на груди. — Мы просто продлеваем его мучения.
Михаил положил очки на стол.
— Дайте мне неделю. Семь дней, — твёрдо сказал он. — Я попробую изменить подход, сделаю то, чего нет в инструкциях. Если за неделю у малыша не появится интерес к еде — я сам подпишу акт.
В вагончике повисла тишина. Никто не хотел спорить с главным врачом, который вытащил с того света не один десяток животных. Оксана в конце концов кивнула и сделала пометку в журнале. Они дали Жёлудю семь дней.
Тем же вечером Михаил сел в свой старый рабочий «Рено Дастер». Вместо того чтобы вернуться домой, он поехал по разбитой трассе в сторону Долины. Там, на окраине райцентра, за старыми складами располагался волонтёрский пункт передержки бездомных животных «Хвостатая надежда». Эти два учреждения часто выручали друг друга: Михаил иногда помогал волонтёрам со сложными хирургическими случаями, а те делились с центром старыми одеялами или остатками медикаментов.
Но на этот раз ветеринар приехал не по делам клиники. От знакомых лесников он услышал историю об одном псе, и этот короткий рассказ странным образом не выходил у него из головы.
Дарина, координатор приюта, встретила его у калитки. Она была в затёртой куртке со следами собачьих лап, а в руках держала пустое металлическое ведро.
— Добрый вечер, Михаил Иванович. Вы к нам в такой час? — удивилась девушка.
— Покажи мне того пса из лесничества, — вместо приветствия попросил врач.
Дарина без лишних вопросов кивнула. Она повела его мимо шумных рядов общих вольеров, где десятки собак прыгали на сетку, требуя внимания. Они прошли в самый конец двора, к тихому изолятору для травмированных животных.
На деревянном поддоне, накрытом старым покрывалом, лежал большой чёрный пёс. По массивному телосложению и густой шерсти он напоминал смесь лабрадора с какой-то местной овчаркой. Собака даже не подняла головы на звук их шагов. Он просто смотрел в бетонную стену, ровно и тяжело дыша. Когда Дарина подошла ближе, пёс из вежливости едва заметно шевельнул хвостом, но так и не поднялся.
— Его зовут Ворон, — тихо сказала волонтёр, опираясь на сетку. — Жил с дедом Остапом на дальнем кордоне, у вырубок. Они там вдвоём были последние лет семь. Он знал лес лучше людей.
История была короткой и страшной в своей будничности. Несколько недель назад ночью во двор лесника вышел подстреленный браконьерами секач. Раненый кабан бросился на хозяйственные постройки. Дед Остап выскочил из дома с вилами, пытаясь отогнать зверя от конюшни, но силы были неравны. Ворон бросился на защиту хозяина. Пёс получил рваную рану бока, но бился так отчаянно, что в конце концов заставил кабана отступить в лесную чащу.
Однако для старого лесника скорая помощь туда просто не успела вовремя. Когда утром родственники приехали на кордон, встревоженные отсутствием связи, они нашли деда Остапа во дворе. Ворон, сам истекая кровью, сидел рядом и глухо рычал на каждого, кто пытался подойти к телу.
Родня забрала старика, но большому псу места в тесной городской квартире не нашлось. Так Ворон оказался в приюте.
— Он у нас уже пятый день, — вздохнула Дарина. — Швы мы наложили, рана чистая, заживает. Но он просто угасает. Другие собаки здесь стрессуют, лают, а потом начинают есть. А Ворон… Я сижу возле него по полчаса, уговариваю, чтобы он взял хоть кусок мяса с руки. Если просто поставить миску — не притронется. Он лежит и словно ждёт шагов, которых больше не услышит.
Михаил опустился на корточки перед сеткой. Большое животное, привыкшее к свободе гор, к запаху земли и ежедневным обходам территории, сейчас медленно умирало от тоски на двух квадратных метрах бетона.
Ветеринар вспомнил Жёлудя. Маленького слепого медвежонка, который так же лежал мордочкой к стене, свернувшись в клубок. Два животных, оказавшихся в абсолютной пустоте после потери самого важного в своей жизни, хотя одно было диким зверем, а другое — домашним псом. Оба закрылись от мира и медленно сдавались.
В голове врача начала складываться идея. Рискованная, абсурдная и такая, за которую он мог бы потерять работу, если бы что-то пошло не так. Свести в одном помещении дикого хищника в состоянии глубокого стресса и большого взрослого пса, который только что пережил нападение лесного зверя, — это было прямым нарушением всех инструкций по безопасности. Чужой запах мог спровоцировать у медвежонка фатическую панику, а у собаки — защитную агрессию.
Но, глядя на спокойное, безнадёжное дыхание Ворона и вспоминая крошечное сердцебиение Жёлудя, Михаил почувствовал, что терять им нечего. Ни одна глюкоза не лечит отчаяние.
— Дарина, — ветеринар поднялся и посмотрел на девушку. — Ты не одолжишь мне его на несколько дней?