Часть 4
Дорога в Плюты подействовала на меня как лекарство. Чем дальше я уезжала от шумных бетонных развязок Киева, тем легче становилось дышать. Широкое шоссе постепенно сменилось более узкой, спокойной дорогой, по обеим сторонам которой стеной стоял густой сосновый лес. В открытое окно влетал запах хвои и влажный, прохладный воздух от Днепра.
Казалось, сама природа приветствовала меня в этой новой жизни, смывая городской пыль и напряжение последних недель.
Навигатор вёл меня по узким улочкам закрытого коттеджного посёлка. Здесь не было кричащей роскоши или трёхметровых заборов с колючей проволокой. Только аккуратные дома, спрятанные за живыми изгородями из туй, и идеальная, почти нереальная тишина.
— Вы прибыли в место назначения, — механически сообщил голос из телефона.
Я остановилась перед небольшим, облицованным светлым камнем домом. Он прятался за старыми, раскидистыми соснами и казался очень уютным. Деревянная калитка вела к вымощенной натуральным камнем дорожке. По обеим сторонам рос аккуратный газон и кусты гортензий, за которыми кто-то заботливо ухаживал.
Достав из сумки связку ключей, которую я забрала из сейфа в ангаре, я отперла массивную входную дверь и переступила порог.
Интерьер заставил меня замереть на месте.
Всё здесь было выбрано так, будто Роман делал ремонт вместе со мной. Никаких холодных хай-тек решений или неудобной дизайнерской мебели, которую так любил Юра. Светлая гостиная с большим каменным камином. Вокруг него — встроенные книжные полки, уже наполовину заполненные книгами. Мягкая мебель в тёплых кремовых и пастельно-голубых тонах — именно тех, которые я всегда обожала, но которые сын когда-то назвал «безнадёжно устаревшими».
Сквозь большие окна с деревянными рамами лился мягкий свет, падая на дубовый пол и тканые ковры с ненавязчивым узором.
Я шла по комнатам, касаясь спинок кресел, столешниц, ощущая текстуру тканей. Это было похоже на сон. Кухня оказалась современной, но сохранила классический стиль: глубокая керамическая раковина, светлые фасады, небольшой столик у окна, из которого открывался вид на сад. Спальня была не огромной, но очень уютной, с выходом на собственную террасу. Между деревьями на заднем дворе даже проглядывала серебристая полоска речного залива.
Но настоящим ударом стала для меня небольшая комната, обустроенная под кабинет.
Над простым деревянным столом висела картина. Я узнала её с первого взгляда. Это была акварель с изображением канала в Венеции — того самого места, где Роман сделал мне предложение. Оригинал, купленный у уличного художника десятки лет назад, мы потеряли во время одного из переездов, и я долго из-за этого переживала.
Эта картина была идеальной копией. Или же Роман каким-то чудом нашёл художника и заказал её по памяти.
Слёзы снова подступили к горлу, но на этот раз они не обжигали. Это было тихое, тёплое освобождение. Роман создавал это пространство с такой невероятной внимательностью к моим привычкам, к вещам, которые делали меня счастливой. Даже после смерти он продолжал заботиться обо мне так, как я только сейчас начинала понимать.
Я села на широкое подоконное сиденье, обитое моим любимым синим велюром, и смотрела, как вечерние тени от деревьев ползут по газону. Впервые с момента чтения завещания я не чувствовала себя потерянной.
Я была дома.
Тихий, неуверенный стук в дверь вырвал меня из раздумий.
Я поспешно вытерла глаза рукавом жакета, поправила волосы и пошла в коридор. На пороге стояла элегантная женщина лет семидесяти. Её седые волосы были собраны в аккуратный пучок, а в руках она держала накрытую полотенцем керамическую форму. Из-под полотенца пахло чем-то невероятно домашним и тёплым — запечённым творогом и ванилью.
— Добрый вечер, — сказала она. Её голос был мягким, с приветливой интонацией. — Вы, должно быть, Светлана. Я Мария Васильевна, ваша соседка через один дом.
Я моргнула, немного сбитая с толку такой прямотой.
— Добрый вечер… Да, я Светлана.
— Роман Андреевич просил меня присматривать за домом и ждать, когда вы приедете, — продолжила она, чуть заметно кивнув на форму в руках.
Я замерла, держась за ручку двери.
— Вы… знали Романа?
Она улыбнулась, и её глаза потеплели.
— Да. Он приезжал сюда довольно часто последние пару лет. То с строителями встречался, то сам что-то здесь обустраивал. Я одна из немногих, кто знал о его планах.
Соседка сделала небольшую паузу, внимательно глядя на моё усталое лицо.
— Он взял с меня обещание не тревожить вас, пока вы сами сюда не приедете. Сказал, что вам понадобится время на собственные решения.
Она чуть приподняла керамическую форму.
— Это просто творожная запеканка с вишней. Я подумала, что вам сегодня точно не до готовки. Переезд — это всегда изматывает, а искать по шкафам посуду в первый вечер вообще не хочется.
Я приняла форму. Керамика приятно грела ладони. Меня до глубины души тронуло это продолжение Романовой заботы, которое теперь передавалось через руки совершенно чужого человека.
— Спасибо вам, — едва слышно сказала я. В горле снова стало тесно. — Зайдёте на чай?
Через полчаса мы сидели за кухонным столом. Мария Васильевна рассказывала мелкие детали, которые помогали сложить пазл тайной жизни моего мужа.
— Он был такой придирчивый к деталям, вы бы видели, — с улыбкой вспоминала она, оглядывая кухню. — Привозил фотографии вашей старой квартиры. Той, что была ещё до ремонта, кажется. Хотел воссоздать атмосферу. Говорил: «Светлана не любит холод в интерьере, ей нужно дерево».
— Я даже не догадывалась, что он всё это делает, — призналась я, обхватив руками горячую чашку травяного чая. — Он держал это в абсолютной тайне.
Мария Васильевна медленно кивнула.
— Он упоминал об этом. Говорил, что это ради вашей же защиты. Подробностей не объяснял, да я и не расспрашивала. — Она посмотрела на меня очень прямо, но без лишнего любопытства. — Но одну вещь он сказал: когда вы наконец приедете сюда, вам может понадобиться друг. Кто-то, кто понимает, каково это — строить жизнь заново после утраты.
Я подняла глаза.
— Вы тоже кого-то потеряли?
— Мужа. Восемь лет назад, — тихо ответила она. — Со временем становится иначе, Светлана. Не скажу, что легче, просто иначе. И хорошие соседи в такие моменты действительно помогают.
Когда Мария Васильевна ушла, пообещав показать мне посёлок, как только я буду готова, я осталась одна. Роман не просто обеспечил меня стенами и деньгами. Он позаботился о моём эмоциональном восстановлении. Он посеял семена дружбы ещё до того, как я вообще узнала о существовании этого места.
Той ночью я спала в своей новой кровати под тихое тиканье старых напольных часов в коридоре. Этот звук мгновенно вернул меня в детство. Впервые после смерти мужа мой сон был глубоким, без тревожных пробуждений и кошмаров.
Утро выдалось солнечным и прохладным. Выпив кофе, я начала исследовать дом более тщательно.
В верхнем ящике стола в кабинете я нашла тёмно-синюю пластиковую папку. Там была собрана вся практическая информация, которая только могла мне понадобиться: телефоны местного электрика, сантехника, семейного врача, контакты службы охраны посёлка. Была даже оплаченная на год вперёд карта доступа в местный закрытый бассейн, оформленная на моё имя.
А под кожаным бюваром на столе лежал ещё один лист. Письмо, датированное тремя месяцами до смерти Романа.
Светланка, родная.
Если ты читаешь это, значит, ты нашла дорогу сюда. Я так надеюсь, что этот дом принесёт тебе покой. Я бы всё отдал, чтобы прожить этот следующий этап вместе с тобой: пить чай на террасе, смотреть, как растут деревья в саду.
Я знаю, как тяжело тебе сейчас даются перемены. Некоторые из них ты выбрала сама, другие просто свалились тебе на плечи. Но я всегда восхищался твоей внутренней силой, даже когда ты сама в неё не верила.
Этот дом — только твой. Делай с ним всё, что захочешь. Живи здесь постоянно, приезжай на выходные или просто продай, если он тебе не понравится. Моя единственная цель — дать тебе пространство для нового старта. Без обязательств. Без ожиданий. Делай только то, что делает тебя счастливой.
Люблю тебя. Всегда.
Роман.
Я прижала письмо к лицу, вдыхая запах бумаги. Казалось, даже оттуда, из небытия, Роман давал мне разрешение жить дальше. Разрешение самостоятельно прокладывать свой курс, принимать решения, исходя из собственных интересов, а не из чувства вины или сыновьих манипуляций.
Следующие три дня я провела в медленном, почти медитативном ритме. По утрам выходила на террасу с кофе, слушала птиц. Днём гуляла по лесным тропинкам, знакомясь с посёлком. Воздух здесь был таким чистым, что с непривычки немного кружилась голова. Каждый вечер я возвращалась в коттедж, который с каждым часом ощущался всё больше моим, а не просто идеальными декорациями, оставленными мужем.
На четвёртый день я сидела в саду, наблюдая за пчёлами у кустов гортензии. Тишину разорвал звонок телефона.
На экране высветилось: Юра.
Моё сердце невольно ускорило ритм. Я замешкалась, держа большой палец над красной кнопкой отклонения вызова. Я помнила каждое слово из нашего последнего разговора на Печерске. Но прятаться я не собиралась. Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и провела пальцем по экрану.
— Привет, Юра, — мой голос прозвучал абсолютно ровно, без единой эмоции.
— Мам? Ты вообще где? — сразу, без приветствий, пошёл он в атаку. В его голосе слышалась знакомая смесь раздражения и обвинения. — Тётя Галя сказала, что ты у неё так и не появилась. У твоей подруги Олены тебя тоже нет.
Я сделала медленный глоток кофе, прежде чем ответить. Эта пауза была сознательной.
— Мне нужно было время для себя, Юра. Я нашла место, где могу пожить.
— Что значит «нашла место»? — он повысил голос. — Ты не можешь просто так исчезнуть, ничего никому не сказав.
— Я не буду обсуждать своё местонахождение прямо сейчас, — ответила я, немного удивляясь твёрдости собственного голоса. Раньше я бы уже оправдывалась. — Ты хотел что-то конкретное?
На том конце повисла короткая пауза. А потом его тон резко изменился. Исчезла эмоциональная претензия сына, и появился гладкий, прощупывающий тон опытного бизнесмена.
— Вообще-то да. Я тут подробнее разбирал отцовские бумаги. И нашёл несколько интересных упоминаний об инвестициях, которые не фигурировали при чтении завещания.
Мои пальцы крепче сжали чашку, но я не позволила голосу дрогнуть.
— Вот как. И что за упоминания?
— Ничего сверхконкретного, — ответил он слишком быстро. — Просто заметки о каких-то встречах с финансовыми советниками, которых я не знаю. Записи в его дневнике о «накоплении закрытых активов». Я подумал, может, ты что-то об этом знаешь.
— Твой отец сам вёл все наши финансовые дела, Юра, — я сказала чистую правду. — Если бы были какие-то дополнительные активы, нотариус Ковальчук точно бы упомянул о них при оглашении завещания.
— Возможно, — в его «возможно» не было ни капли доверия. Тишина в трубке натянулась, как струна, звеня от невысказанных подозрений. — Слушай, когда ты вернёшься в город? Нам нужно нормально поговорить. В квартире сейчас полный разгром, стены сносят, но мы могли бы пересечься где-нибудь в ресторане.
— Я пока не знаю, когда буду в Киеве, — ответила я. — Мне нужно побыть одной.
Его раздражение снова прорвалось наружу.
— Мам, это уже не смешно. Ты не можешь просто взять и выпасть из реальности. А если что-то случится? А если тебе станет плохо?
— Со мной всё абсолютно в порядке. Я не выпала из реальности и я не одна. Я просто взяла паузу, чтобы переварить всё, что произошло.
— Это вообще на тебя не похоже, — резко бросил он. Обвинение наконец вышло на поверхность. — Сначала отец оставляет тебе какие-то копейки по завещанию, а потом ты просто исчезаешь. Люди уже начинают задавать вопросы.
Я едва не рассмеялась вслух. «Люди задают вопросы». Вот что его действительно волновало. Не моя безопасность, не моё моральное состояние после утраты мужа. Его волновало, как эта ситуация выглядит в глазах его партнёров и знакомых. Репутация.
— Пусть задают, Юра, — холодно ответила я. — Мне сейчас меньше всего дела до того, что подумают люди.
— Подожди, — перебил он, и его голос стал тише, почти вкрадчивым. — Есть ещё кое-что. Я вчера заезжал к тому ангару на Выдубичах. Который отец тебе оставил.
Моё дыхание замерло.
— На двери, конечно, висел серьёзный замок, — продолжал он, — но я поднялся по металлической лестнице сбоку и заглянул в вентиляционное окно под потолком. Там всё в пыли, но солнце падало под правильным углом.
— И что? — спросила я. Голос едва заметно дрожал, но я надеялась, что по связи этого не слышно.
— Там машины, мам. Я видел силуэты под чехлами. Один был немного сдвинут — я разглядел бампер. Это что-то винтажное и, кажется, очень дорогое.
— Это просто складское помещение, Юра, — сказала я, лихорадочно подбирая слова. — Отец хранил там какой-то старый хлам и, возможно, чью-то технику.
— Хлам? — он издал короткий, злой смешок. — Мам, если там то, что я думаю, то это не «хлам». Почему ты не сказала, что там стоят классические автомобили?
— Потому что я сама ещё даже не успела там нормально прибраться и всё разобрать, — солгала я. — Я разберусь с этим, когда буду готова.
— Тебе нужно быть осторожной, — его тон снова стал поучительным и снисходительным. Типичный Юра, который объясняет бестолковой матери, как устроен мир. — Если там стоит что-то ценное, тебя могут легко обмануть и кинуть на деньги. Ты же ничего не понимаешь в автомобилях. Давай я сам всё проверю. У меня есть знакомые эксперты, они оценят реальную стоимость.
— Я сама разберусь, — жёстко отрезала я. Хватит. — Мне нужно идти, Юра. Ко мне пришли.
— Мам, подожди, я ещё не…
Я нажала на красную кнопку и положила телефон на стол.
Солнце продолжало греть террасу, но меня знобило. Руки снова мелко дрожали. Юра не просто подозревал, он уже активно искал. Он вынюхивал всё, что считал по праву своим. Он увидел машины. Он ещё не знал их реальной стоимости в миллионы долларов, но его хищный инстинкт уже сработал.
Сколько времени пройдёт, прежде чем он узнает всю правду? Прежде чем найдёт информацию об этом коттедже и корпоративном фонде? И что я должна делать, когда он появится на моём пороге с требованием отдать «его» деньги?
Вопрос, который Роман оставил в своём письме, становился всё острее. Докажет ли Юра, что достоин этого наследства?
Пока что каждое его действие доказывало лишь правоту отца. Он искал активы, переживал за собственный статус и пытался взять гараж под свой контроль якобы «ради моего же блага».
Но я уже не была той растерянной женщиной, которая стояла в офисе нотариуса. У меня было собственное пространство, собственная безопасность и время, чтобы дождаться момента, когда все маски будут сброшены окончательно.