Был конец ноября. Ветер за окном Павловой съемной квартиры дробно стучал по стеклу первым, жестким ледяным дождем.
Павел сидел за кухонным столом и смотрел на небольшую картонную коробку. Это был набор для генетического теста. Он заказал его три месяца назад, в самый тяжелый период отцовской паранойи, как раз перед тем, как принять мучительное решение перевезти Ивана в частный специализированный пансионат для людей с деменцией.
Тогда, в состоянии полного эмоционального истощения и одиночества, Павел всерьез думал о том, чтобы плюнуть в пластиковую пробирку, отправить ее в лабораторию и найти какую-нибудь фамилию. Найти биологического родственника, двоюродного брата или сестру — кого-то, кто не забывал бы его лицо с каждым днем.
Он протянул руку и взял коробку. Покрутил ее, ощущая пальцами гладкий картон и неповрежденную защитную пленку. Потом встал, подошел к мусорному ведру под мойкой и выбросил набор, не распаковывая.
Ему не нужно было знать, чья кровь течет в его жилах. Он и так четко знал, кто он такой и кто его вырастил.
Павел вернулся к столу, чтобы взять чашку с чаем, когда его телефон завибрировал.
На экране высветился номер пансионата.
— Павел Иванович, — голос ночной дежурной был натянутым и дрожал от скрытой паники. — Мне очень жаль. Ваш отец пропал.
Павел крепче сжал телефон.
— Что значит пропал? У вас магнитные замки на каждой двери.
— Поставщик белья подпер дверь на заднем дворе ящиком, пока носил мешки, — быстро, проглатывая слова, объяснила женщина. — Это буквально на несколько минут. Но Иван Петрович… он, наверное, стоял в коридоре и ждал. Мы делали обход в два часа ночи, его кровать пустая. Территорию уже обыскали. Полиция едет.
Павел не стал кричать. Та холодная, клиническая часть его мозга, которую годами тренировали реагировать на остановки сердца и политравмы, мгновенно взяла управление на себя.
— Во что он был одет? — спросил Павел, доставая ключи от машины из кармана куртки.
— Старая вельветовая куртка. Спортивные штаны. Без шапки. Павел Иванович, на улице минус два.
— Я знаю, — сказал он и сбросил вызов.
Через час ориентировка разошлась по всем патрульным экипажам города и области. Остаток ночи Павел ездил по улицам вокруг пансионата. Его фары выхватывали из темноты пустые остановки, закрытые киоски и мокрые бетонные заборы. Барс Второй сидел на пассажирском сиденье, прижавшись носом к холодному стеклу.
Утро выдалось цвета мокрого асфальта. Небо прорвало густым снегом с дождем, который мгновенно превращал дороги в каток. К полудню полиция подключила кинологов, но следы смывало. Ближе к вечеру тональность разговоров в райотделе незаметно изменилась: правоохранители перестали говорить о спасении. Пожилой человек с больным сердцем в такой одежде не мог пережить ночь под ледяным дождем.
Павел отказывался останавливаться. Он вел машину, пока глаза не начали резать от напряжения, а пальцы не свело судорогой на руле. Он методично объезжал дворы, заглядывал в круглосуточные аптеки и под козырьки подъездов.
В пятницу вечером по графику он должен был быть на смене в реанимации. Богдан позвонил ему и приказал сидеть дома, но Павел все равно приехал в больницу. Он не мог оставаться в своей тихой квартире и ждать звонка. Ему нужен был яркий свет ламп, писк мониторов и контролируемый хаос, в котором он хоть что-то понимал.
В половине десятого рация на посту медсестры коротко зашипела.
«Приемное, это четвертая бригада. Будем через три минуты. Неизвестный мужчина, ориентировочно за семьдесят. Найден на обочине старой объездной у лесополосы. Глубокое переохлаждение. Температура тела двадцать восемь. Брадикардия, пульс нитевидный, давление падает».
Павел замер посреди коридора. Он посмотрел на пластиковую коробку рации.
Старая объездная. Участок трассы в тридцати километрах от города, которым когда-то пользовались дальнобойщики, чтобы объехать весовой контроль. Это был тот самый отрезок дороги, где двадцать шесть лет назад остановилась тяжелая фура.
— Павел Иванович? — осторожно спросила старшая медсестра, увидев, как с его лица исчезают все краски. — Позвать дежурного врача?
— Нет, — голос Павла звучал механически. — Я встречу.
Он подошел к двери первого травмзала как раз в тот момент, когда скорая сдала назад к пандусу. Автоматические двери разъехались, впуская запах озона, выхлопных газов и мокрой одежды. Фельдшеры быстро закатили каталку в коридор.
Павел встал у изголовья, как только они зафиксировали колеса.
Мужчина на каталке был насквозь мокрым. Его кожа имела тот специфический, жуткий серо-синий оттенок, который бывает при критической потере тепла. Когда-то коричневая вельветовая куртка потемнела от грязи. Глаза были закрыты, а грудная клетка поднималась так редко, что это едва улавливалось глазом.
Павел опустил взгляд на лицо. Оно осунулось, заросло седой щетиной и было покрыто грязью. Но это был он.
— Папа, — одними губами прошептал Павел.
Команда реаниматологов замерла. Медсестры перевели взгляд с пациента на Павла.
— Павел, — Богдан быстро вошел в травмзал и положил тяжелую руку ему на плечо. — Сделай шаг назад. Ты не можешь лечить родных. Я все сделаю сам.
Павел не спорил. Он сделал три шага назад, пока не почувствовал спиной холодную кафельную стену. Он стоял и смотрел, как коллеги окружили его отца. Смотрел, как они срезают мокрую одежду, накрывают тело термоодеялом, подключают подогретые растворы в вену. Он простоял там два часа, не отрывая глаз от монитора, отслеживая каждый сбой ритма и каждый медленный, мучительный градус тепла, который они заставляли вернуться в угасающее тело Ивана.