Хочу, чтобы мои дети никогда не чувствовали себя одинокими. Каждое его слово ложилось камнем на сердце. Тайна, которую она носила в себе, становилась все тяжелее.
Ночами она просыпалась в холодном поту от одного и того же сна. Антон смотрит на нее с отвращением, его лицо искажается, он собирает вещи и уходит навсегда, хлопнув дверью. Скажи ему.
Скажи. Он должен знать. Но если скажу, потеряю его.
А если промолчу, обману. Замкнутый круг без выхода. Их совместная квартира постепенно обрастала уютными мелочами, вязанные подушки, подаренные матерью Аллы, коллекция виниловых пластинок Антона, фотографии в рамках на стенах.
Они вили гнездо, даже не замечая этого. А невысказанная правда разъедала Аллу изнутри, как кислота. А если вдруг.
У нас не будет своих детей? Спросила она однажды, когда они смотрели какой-то сентиментальный фильм о семье. Что значит не будет? Антон даже не оторвал взгляда от экрана. У всех бывают, если специально не предохраняться.
Мы молодые, здоровые. Не накликай беду, все будет как у всех. Он притянул ее к себе, поцеловал в висок и продолжил смотреть фильм.
А за окном бушевала метель, швыряя в стекло колючие снежинки, будто пытаясь достучаться до глухих к правде человеческих сердец. Визиты к его родителям превратились в пытку. Особенно, когда разговор неизбежно сворачивал в одно русло.
Когда же внуки? Подмигивая, спрашивал отец Антона, наливая водку в рюмке. Часики-то тикают. Приговаривала его мать, накладывая салат в тарелки.
Сейчас самое время, пока молодые. Потом работа, карьера. Все сложнее будет.
Антон смеялся, обнимал Аллу за плечи, всему свое время, мам. А она сидела с застывшей улыбкой, чувствуя, как судорожно колотится сердце. На третью годовщину отношений они поехали на выходные в загородный пансионат.
Осенний лес полыхал красным и золотым, воздух пьянил терпким ароматом прелых листьев и грибов. — Слушай, — сказал Антон вечером, когда они сидели у камина в уютной комнате с деревянными стенами, — а может, хватит уже предохраняться? Давай попробуем, а? Мне кажется, я готов стать отцом. И что-то надломилось в ней.
Словно тонкий лед, сковывавший бурную реку, треснул, и все невысказанные слова, все страхи, вся боль хлынули наружу. — Я не могу иметь детей, — произнесла она, глядя не на него, а на огонь в камине. — Никогда.
У меня нет матки. С рождения. Слова падали тяжелыми каплями, как кровь из открытой раны.
Она рассказала все. О диагнозе, о докторах, о ночах, проведенных в слезах, о дневнике с рисунками нерожденных детей. Слезы текли по щекам, руки дрожали, но остановиться она уже не могла.
Антон сидел молча, бледный, как полотно. Потом встал, подошел к ней, обнял, неловко, будто не зная, куда деть руки. — Бедная моя! Почему ты молчала столько времени? — Боялась потерять тебя, — прошептала она в его рубашку.
— Глупенькая. Разве можно из-за такого? Есть же усыновление, суррогатное материнство. Мы что-нибудь придумаем.
В его словах звучало утешение, но глаза оставались растерянными. И хотя он обнимал ее всю ночь, Алла чувствовала. Между ними будто выросла стеклянная стена.
Прозрачная, невидимая, но непреодолимая. Антон стал возвращаться домой позже. Появились внезапные командировки, деловые ужины, встречи с друзьями.
Когда они все же оказывались вместе, Антон был неизменно ласков, заботлив. Но в его взгляде появилась тень, которой раньше не было. Из его словаря исчезли разговоры о детях.
Даже фотографии племянников, раньше украшавшие его рабочий стол, были убраны в ящик. Казалось, он старательно создает мир, где все идеально. Кроме ощущения фальши, висящего в воздухе, как запах горелого молока.
Интимные моменты стали редкими, словно между ними встала невидимая преграда. У меня голова болит, устал после работы, давай выходные. Отговорки, которые никогда не звучали раньше.
А потом настал тот вечер, который разрубил их жизнь надвое, да и после. Антон пришел домой за полночь, с запахом алкоголя и сигарет. Глаза красные, рубашка мятая.
Нам нужно поговорить, сказал он, не глядя на нее. Алла застыла в дверном проеме кухни, где ждала его с остывшим ужином. Внутри все оледенело, будто она уже знала, что услышит.
Я встретил другую. Слова падали, как камни. И она беременна.
Я не планировал, не хотел, это просто. Случилось. Алла смотрела на него, и ей казалось, что она видит незнакомца.
Где тот мальчик, который говорил о магическом реализме под дождем? Где тот юноша, который обещал, что все будет хорошо, что они что-нибудь придумают? Случилось? Ее голос звучал странно спокойно. И сколько раз это случалось? Алла, пойми, я не хотел тебя обидеть. Но это мой ребенок.
Моя кровь, понимаешь? Я не могу это игнорировать. В окна барабанил дождь, такой же, как в тот день на остановке. Но теперь Алла чувствовала, как внутри нее что-то окончательно умирает.
Ни мечта о несуществующих детях. Нет. Вера.
Надежда. Любовь. Скажи, — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Если бы я могла родить. Ты бы остался. И в ту секунду, когда он отвел взгляд, не находя слов для ответа, она поняла все без слов.
Уходи, — сказала она, открывая входную дверь. Сейчас. Он пытался что-то говорить, объяснять, но она не слушала.
В голове стучала только одна мысль — я никогда не буду достаточно хороша. Никогда не буду целой. Никогда не буду той, кого можно любить до конца.
Когда дверь захлопнулась, Алла опустилась на пол в прихожей, обняла колени и наконец позволила себе то, что сдерживала все последние месяцы, — закричала. Дико, протяжно, как раненое животное. Внутри разверзлась пропасть, темная и бездонная.
И на этот раз некому было подать руку, чтобы не дать ей упасть. Темнота хостела встретила Аллу запахом сырости и чужих жизней, дешевого табака, острой лапши, влажных полотенец. Ключ от комнаты номер 17 с трудом повернулся в проржавевшем замке.
Внутри — голые стены с разводами плесени в углах, скрипучая кровать с продавленным матрасом, тусклая лампочка под потолком, качающаяся от сквозняка. Хуже, чем ничего. Именно то, что мне сейчас нужно.
Алла бросила рюкзак на пол и рухнула на кровать, не снимая пальто. Три тысячи рублей, снятые с банковской карты. Все, что у нее осталось после ухода от Антона.
Остальное она оставила ему. Пусть подавится. Пусть купит коляску своему долгожданному ребенку.
Где-то за стеной надрывно кашлял старик. Снизу доносилась гулкая музыка. Казалось, басы проникали сквозь трещины в полу, заставляя дрожать тонкие стены.
Три дня Алла почти не выходила из комнаты. Спала урывками, просыпаясь от собственных рыданий. Ела сухари, запивая водой из-под крана.