Мы вошли в избу. Василий помог мне снять модное демисезонное пальто, купленное в комиссионке на последние деньги, и аккуратно повесил его на деревянную вешалку под потрескавшиеся лепёшки потолка. Потом он взял мои озябшие руки, приложил их к тёплому беленому боку печи и прижался к ним щекой. «Кормилица ты моя, ещё тёплая!» — прошептал он с улыбкой, и я почувствовала, как от его слов по телу разлилось тепло. А в это время в избе уже загремели чугуны и ухваты, застучали глиняные кувшины, зазвенели гранёные стаканы и алюминиевые ложки — свекровь принялась накрывать на стол с такой скоростью, будто ждала нас всю жизнь.
Пока она хлопотала, я с любопытством осматривала деревенскую избу. В переднем углу под потолком висели потемневшие от времени образа, украшенные вышитыми рушниками. На окнах колыхались белые занавески с мелкими цветочками, а на полу и табуретах лежали самотканые коврики, пёстрые, с узорами, выцветшими от долгой службы. У печи, отвернув от нас морду, дремал рыжий кот — или кошка, я так и не разобралась, — лениво подёргивая хвостом во сне. «Расписались мы на прошлой неделе», — донёсся до меня голос Василия, будто издалека, пока я разглядывала этот новый для меня мир.
Не успела я опомниться, как стол уже ломился от яств. В центре красовалось широкое блюдо с холодцом, прозрачным, с кусочками мяса и зеленью, застывшими внутри. Рядом теснились разносолы: квашеная капуста с клюквой, солёные помидоры с чесноком, топлёное молоко прямо из печки, покрытое аппетитной коричневой корочкой, и большой пирог с рубленым яйцом и зелёным луком, от которого шёл такой аромат, что у меня заурчало в животе.
«Мама, дорогая, как же захотелось есть!» — воскликнул Василий, с жадностью глядя на угощение. «Мамка, ну будет уже! Тут на неделю наготовлено!» — промямлил он с набитым ртом, откусывая огромный ломоть домашнего хлеба, ещё тёплого, с хрустящей корочкой. Свекровь, довольная его аппетитом, бухнула рядом с холодцом запотевшую стеклянную четверть самогона и вытерла руки о фартук. «Ну вот, теперь всё!» — объявила она с торжеством.
Так я и познакомилась с Васиной мамой. Они с сыном были похожи, как две капли воды: оба чернявые, с румянцем во всю щеку, с живыми, чуть насмешливыми глазами. Только Васенька мой был тихий, покладистый, а свекровь — как летняя гроза, внезапная и громкая. Казалось, она одной рукой могла бы осадить строптивого коня или вынести горящую избу на плечах, не моргнув глазом.
Тут в сенцах громко хлопнула дверь, впуская в избу клубы холодного воздуха. На пороге появился невысокий мужичок, пропахший дымом и сажей. Это был Васин отец, Василий Васильевич. Он радостно всплеснул руками, увидев нас: «Вот дела, ядрёна вош!» Не снимая замызганной фуфайки, он шагнул к сыну и крепко его обнял. «Здорово, батя!» — отозвался Василий, хлопнув отца по спине. «Руки мой, а потом здоровкайся!» — прикрикнула свекровь, и мужичок послушно поплёлся к рукомойнику.
Потом он повернулся ко мне, взял за руку своими шершавыми пальцами и улыбнулся: «Здравствуйте, барышня!» У свёкра оказались весёлые голубые глаза с хитринкой, редкая рыжая бородёнка и кудрявые волосы с медным отливом, торчавшие во все стороны. «Мать, налей-ка нам щей!» — гремя жестяным рукомойником, попросил он. Мы сели за стол, подняли стаканы. «За вас, дорогие!» — провозгласил Василий Васильевич.
После выпитого и съеденного я осмелела. «Василий Васильевич, а почему у вас в роду все Василии?» — спросила я, подцепив ложкой кусочек холодца. Свёкр усмехнулся, откинулся на спинку стула. «Всё просто, Валюша! И дед мой, и отец, и я — все мы печники в нескольких поколениях. Только Васька вот, — он кивнул на сына, — токарем решил стать». «Токари, батя, тоже стране нужны», — вставил Василий, подмигнув мне. «А печку трудно класть?» — не унималась я.