Свёкр поднял вверх указательный палец, словно учитель. «Это, девонька, целое искусство! Чтоб красиво, чтоб не дымило, чтоб пироги вкусные пекла! Ты не гляди, что я хлипкий с виду. Мы, рыжие, народ выносливый, солнышком целованный!» «Васильич у меня на все руки мастер!» — похвалилась свекровь, подперев щеку ладонью.
«Батя, расскажи чего-нибудь, а мы послушаем!» — попросил Василий, отставив пустую тарелку. Свёкр вздохнул, погладил бородёнку, хитро взглянул на нас. «Ну, коли охота, тогда слушайте! Байка первая. Поехали мы однажды в июле на сенокос. Красуля у нас тогда была, помнишь, мать? Не корова, а центнер молока на ходулях. Собрались цельным гуртом: бабы, мужики, мы с Клавдией.
Солнце ещё из-за забора не поднялось, а мы уж косили во всю ивановскую. Вжик-вжик, вжик-вжик! Жара в тот день стояла несусветная, оводы жалили, как оголтелые. А в том году, помню, кабанов в лесу развелось видимо-невидимо. Вот, значит, время к обеду, а у нас уже семь потов сошло, не меньше. Косили-то не первый день, все вымотались».
«Эх, дурень! Нашёл, что вспоминать. Валентине и неинтересно вовсе», — перебила свекровь, махнув рукой. «Интересно, очень даже интересно!» — возразила я, пододвигаясь ближе. «Так вот, гляжу я на людей и думаю: надо народ как-то расшевелить. Решил шуткануть. Может, от жары такая мысль в голову взбрела, не знаю. Бросаю косу, бегу во всю прыть и ору: «Эге-гей! Спасайся, кто может! Кабаны!» И со всего разбегу — на дерево. Смотрю, народ побросал косы, грабли — и тоже по деревьям полез. Ах-ха-ха! Потом меня мужики да бабы чуть граблями не отходили. Но что интересно — работа шибче пошла!» Свекровь не выдержала, шлёпнула мужа по затылку: «Вот охламон рыжий!»
«Бать, ты лучше про настоящих кабанов расскажи!» — попросил Василий. «Можно и про настоящих. Дело было так. Мы с Клавдией тогда молодые были, Ваську ещё даже не планировали. Я в то время заядлым охотником был, а после этого случая охоту напрочь забросил. Снежок тогда выпал, лёгкий, пушистый. Говорю Клавке: на охоту пойду. «Иди», — говорит. Взял я ружьишко и пошёл. Плутал по лесу, плутал — ничего.
Смеркаться начало, я уж домой засобирался. Вдруг слышу — кабаны близехонько. Подпустил их поближе, выстрелил. Думал, попал, а нет — промазал. И тут на меня секач как попрёт! Я бежать, и как на дерево влез — сам не помню. Залез, сижу, ни жив ни мёртв. Думаю, сейчас кабаны уйдут, а я домой рвану. Ага, как бы не так! Секач начал землю под деревом рыть, а потом и вовсе залёг там, а с ним всё кабанье стадо».
«Ого!» — у меня округлились глаза. «И как же вы потом?» «Вот так, Валюша, почти всю ночь и просидел в обнимку с деревом. Хорошо, мороз не сильный был, а то бы окочурился. А я-то его дома потеряла, все глаза проглядела, — вставила свекровь. — Чуть утро забрезжило, собрала мужиков, пошла искать. Аукали, аукали, кое-как нашли. На горбу этого охламона километр тащила, пока у него ступор не прошёл». «Ты ж у меня не баба, а кровь с молоком!» — подмигнул ей свёкр. «Да иди ты, окаянный!» — отмахнулась она, но в голосе её сквозила гордость.
«Валя, может, чайку? С матрёшкой и зверобоем. И мёд свой есть, домашний», — предложила свекровь. «Можно и чайку», — согласилась я. Клавдия Петровна разлила по кружкам душистый чай, пахнущий травами и летом. «Вась, ты ещё расскажи, как мою сестру вылечил», — хихикнула она. Свёкр чуть не поперхнулся, рассмеялся. «Тут как-то сестра Клавкина, Татьяна, присылает телеграмму: встречайте, еду в гости.
Мы обрадовались, встретили чин по чину. Гостит она у нас, и за обедом жалуется: ноги, говорит, совсем не ходят, болят. Спрашиваем: что такое? Не знаю, говорит, в больницу надо бы, да всё не соберусь. А пчёлами не пробовала лечиться? — спрашиваю. Да где я в городе пчёл найду? — отвечает. Айда, Таня, со мной, я тебя мигом вылечу! Подошли к ульям, говорю: задирай платье повыше, ну, не шибко, повыше колена. Посадил я на каждую ногу по пчелиной особи. Она ещё спасибо сказала.