А через полчаса матом отборным крыла — аллергия у неё на пчелиный яд оказалась. Ноги как культяшки стали, ходить совсем не могла». «Откуда ж я знал?» — развёл руками свёкр. «Ты, Валя, мёд-то кушай, аллергии у тебя нет?» «Нет, Василий Васильевич». «Ну и слава богу».
Мы допили чай. За окном стемнело, в избе стало уютнее от света керосиновой лампы. На меня накатила усталость. Свекровь задёрнула занавески. «Васенька, вам где постелить?» «Ма, можно на печке?» — спросил муж. «Ты как, Валюха, согласная на печке спать?» «Ещё как согласна!» — кивнула я. «Батька своими руками кормилицу нашу складывал, по кирпичику», — похвасталась свекровь. Василий Васильевич глянул гордо — и было чем гордиться. Печь и согреет, и накормит, и семью вокруг себя соберёт. Яркий огонь горит в ней, животворный.
Мы поблагодарили хозяев и встали из-за стола. Муж, шутливо хлопнув меня ниже спины, подсадил на печку. Из черноты с полатей на меня пахнуло ароматом, настоявшимся за годы: закалённый в огне кирпич, сушёные травы, овечья шерсть, хлебный каравай. Василий быстро уснул, посапывая рядом, а ко мне сон не шёл.
Справа кто-то громко дышал: пых-пук, пых-пук. «Домовой, не иначе», — мелькнула мысль, и я вспомнила детскую считалочку: «Домовой, домовой, мы не водимся с тобой». Только утром я узнала правду: это была не нечистая сила, а опара, которую свекровь поставила в тёплое место и забыла.
Не раз ещё мы наведаем этот гостеприимный дом, чтобы послушать байки Василь Васильевича, погреться у печки, поесть домашнего хлеба с хрустящей корочкой. Но об этом — как-нибудь в следующий раз.