Выпили по одной. Потом по второй накатили. Тут-то Петька и спросил невзначай:
– Ну и как тебе в роли папочки, Вань?
Иван разулыбался даже, от радости аж в груди защемило.
– Да не понял пока, – отвечает. – Такой он хорошенький, махонький. В руки взять боюсь, вдруг не так что сделаю.
Петр же усмешку скрыть не смог.
– Ну да, – говорит, – маленькие они все хорошие. И свои, и чужие.
Иван насторожился, будто холодком по спине протянуло. Налил ещё по одной. Выпили. А Петька продолжил:
– И что, на свою фамилию запишешь? – И снова усмехнулся, глядя в сторону.
Иван не выдержал – схватил друга за грудки, глаза налились кровью.
– Не юли, Петро! Коли есть что сказать – говори прямо. Не разноси сплетни, как бабка-подслушка!
Петька с трудом высвободился, засопел обиженно и стал рассказывать. Как Анька, пока Иван в армии служил, гуляла направо и налево. Как домой под утро возвращалась – то ли хмельная, то ли счастливая. Мол, об этом весь посёлок знает. А напоследок бросил, отодвигаясь к выходу:
– А ты, коль дурак, чужого расти.
Иван взвился, будто ужаленный. Кулаком по столу шарахнул так, что доски затрещали.
– Гуляла с кем, говори! – крикнул он.
Но Петра уже и след простыл – растворился в повисших сумерках, оставив Ивана одного с гудящей головой и жжением в груди. А тот со злости жахнул целый стакан беленькой. Ноги домой не несли – шатался, как осенний лист на ветру.
В дом этот они с Анной сразу после свадьбы въехали – достался он Ивану от родителей. Не дожили те до рождения внука: ещё до армии сына в лесном пожаре сгинули, оставив его сиротой. А Аннушка и вовсе росла сироткой у тётки в соседнем посёлке. Как радовалась она, что теперь у неё своя семья, свой дом – уголок, где можно было укрыться от холодного мира.
Иван пил до утра, заливая тоску и злость. А когда зорька занялась и деревенский люд погнал коров в стадо, встал, шатаясь, и метнулся в сараюху. Там, в старом сундуке, хранилось его ружьё – ещё отцовское, с потёртой ложей. Схватил его, зарядил трясущимися руками и побрёл к дому. Увидела его баба Нюра, первая сплетница на селе, – идёт мужик с ружьём наперевес, глаза мутные, лицо злое. А спустя немного времени зеваки на улицу стали высыпать, шептаться, пальцами тыкать.
Ввалился Иван в дом, ткнул стволом в спящую жену:
– Вставай, кому говорю!
Аннушка открыла глаза – спокойные, ясные, без тени страха. Встала, загородила собой кроватку, где сопел их сынок.
– Вань, ты спать ложись, на ногах еле стоишь, – тихо сказала она.
Тот ухмыльнулся зло, сипло выдохнул:
– Одевайся! Да выродка своего забирай!
Брови женщины взлетели вверх от негодования.
– Выродка? Это ты про сына своего?
Иван рассвирепел, шагнул ближе:
– Не сын он мне! Спасибо, люди глаза раскрыли!