Анна долго смотрела ему в глаза – молча, пристально, будто душу насквозь видела. Потом стала одеваться торопливо, лихорадочно побросала в сумку пелёнки, соски, тёплую кофточку для сына. Подхватила ребёнка на руки, прижала к себе. Так и повёл Иван через весь посёлок босую Аннушку с младенцем – под ружьём, как преступницу. Шла она с гордо поднятой головой, хоть ствол в спину упирался. А за ними текла толпа зевак – кто с жалостью, кто с любопытством, а кто и с укоризной.
Люди пытались образумить пьяного:
– Вань, опомнись, что творишь!
Да куда там? У самой околицы оглянулся он с перекошенным лицом и шмальнул зевакам под ноги – пыль взвилась, крики раздались. А жену прикладом толкнул:
– Убирайся! Снова в селе появишься – убью!
И ушёл к дому, покачиваясь, будто сломанный. Оступился через порог, рухнул на пол и уснул мертвецким сном. Только к обеду стал Иван в себя приходить. Пил он редко, потому похмелье било нещадно – голова трещала, в горле пересохло.
– Анют, водички подай! – жалобно попросил он, открывая глаза.
Тут взгляд его наткнулся на лежащее рядом ружьё, и память услужливо восстановила события ночи. Целую неделю он провёл как в бреду. Пить не пил, но и делать ничего не мог – тоска тяжёлая навалилась, будто камень на грудь положили. Кто бы знал, что будет так муторно без этой «изменщицы».
В тот день решил он от вещей жены избавиться – может, хоть так полегчает. С пола ладонью сметал безделушки всякие – заколки, платочек её любимый, с вышитыми ромашками. Глядь – а на нижней полке лежит медкарточка сына. Анюткиного сына, как он думал. Хотел выбросить, не глядя, но зацепился глазом за странную надпись: «Ребёнок недоношенный. Родился на 30–31 неделе». У Ивана даже челюсть отвалилась. Как недоношенный? Ведь нагулянный, в срок родился! Словно сумасшедший бросился он к другу Петру.
А тот не просыхал вторую неделю – сидел у себя во дворе, бутылка в руках, глаза мутные.
– А ну, повтори, с кем Анютка гуляла! – крикнул Иван, сжимая кулаки.
Петр усмехнулся криво, не отрывая тяжёлый взгляд от бутылки. Но тут мать Петькина подоспела, бросилась к Ивану, на руках повисла:
– Ни с кем жена твоя не гуляла! Только, сыночка, не бей его! Это он по злобе сморозил. Приударить за девкой решил, пока ты в армии был. А она его кочергой отшила!
Петр рассмеялся невесело, глядя в пустоту:
– Моей Анька должна была быть. Люблю её больше жизни. Счастливой бы сделал. А она никого вокруг не видела – тебя ждала. Дура!
Но последних слов Иван уже не слышал. Он летел, не чуя под собой ног, к соседнему посёлку, где жила тётка Анина. В ноги любимой кинется, вымолит прощение – лишь бы приняла обратно. Только опоздал он. Съехала Аня от родни – может, в город, а может, и дальше куда. Проронила эта хмурая женщина через губу и дверь перед носом захлопнула.
Долго Иван жену искал. Всех знакомых в городе поднял, сам туда много раз наведывался, весь район прошерстил, всю область. И ничего. А к весне перебрался в лес – за должность егеря ухватился, как за соломинку. В посёлке на него люди как на зверя смотрели. Уж почти двадцать лет прошло, а здороваются через одного – память людская длинная, а пересуды за спиной злые.