Следующие несколько дней прошли относительно спокойно. Родные не появлялись, хотя я узнала от охранника, что мама приходила еще раз, но ее не пропустили. Анатолий Сергеевич распорядился ограничить посещения до тех, кого я сама укажу в специальном списке. В этот список я внесла коллег и отца — отдельно от мамы и Сергея. Что-то подсказывало мне, что с ним еще можно поговорить, если без давления со стороны остальных членов семьи.
Мое состояние улучшалось с каждым днем. Я уже могла самостоятельно ходить по коридору, спускаться в больничный сад, а боль почти прошла — осталось только легкое неудобство при резких движениях. Анатолий Сергеевич был доволен моим прогрессом. «Еще несколько дней, и мы снимем швы», — сказал он во время утреннего обхода. «А там, глядишь, и до выписки недолго», — добавил он с профессиональной уверенностью.
При мысли о возвращении домой я испытывала смешанные чувства. С одной стороны, хотелось вернуться в привычную обстановку, спать в своей кровати, готовить на своей кухне. С другой — я понимала, что возвращаюсь в прежнюю среду, но уже другим человеком. И неизвестно, как эта среда меня примет, готова ли она к моим новым границам.
Однажды утром, после завтрака, ко мне в палату заглянула Людмила Николаевна. «К вам посетитель», — сказала она с легкой улыбкой. «Ваш отец». Я напряглась, но потом кивнула: «Пусть войдет». Отец вошел несмело, будто боялся, что его выгонят. Он выглядел постаревшим и осунувшимся, но в его глазах было что-то новое — решимость. В руках он держал небольшой бумажный пакет.
«Привет, доча», — сказал он тихо. «Можно к тебе?» «Конечно, папа», — я постаралась улыбнуться, чтобы снять неловкость. «Садись». Он присел на край стула, положив пакет на тумбочку. «Это тебе», — кивнул он на пакет. «Сливы. Помню, ты в детстве их любила».
Меня тронула эта деталь. Действительно, в детстве я обожала спелые сливы, и отец всегда покупал их мне на рынке по дороге с работы. Эти маленькие знаки внимания были его способом проявлять любовь — не словами, не объятиями, а такими вот тихими, но значимыми жестами. «Спасибо, папа», — я взяла одну сливу и откусила. Она была сладкой и сочной. «Очень вкусно».
Мы помолчали. Отец смотрел в окно, словно собираясь с мыслями. «Как дела?» — наконец спросил он, повернувшись ко мне. «Врачи говорят, скоро выпишут». «Да, через несколько дней, наверное», — кивнула я. «Мне уже намного лучше». Снова повисла пауза. Я видела, что отец хочет сказать что-то важное, но не может найти подходящих слов.
«Папа», — решила помочь ему я, — «ты пришел один? Мама знает, что ты здесь?» Он покачал головой: «Не знает. Я сказал, что иду в поликлинику за рецептами. Она бы не одобрила». «Почему?» — спросила я, хотя и так догадывалась. «Ты же знаешь маму», — вздохнул он. «Она считает, что ты поступила неправильно. С картами этими, с поездкой».
«А ты? Что думаешь ты?» — спросила я, глядя ему в глаза. Отец поднял на меня взгляд — усталый, выцветший от возраста, но все еще ясный. «Я думаю, что мы…» — он запнулся, подбирая слова, — «что мы привыкли полагаться на тебя. Слишком привыкли».