Это признание, такое простое и честное, тронуло меня до глубины души. Я не ожидала такой откровенности от отца, который всегда был немногословен и редко выражал свои мысли прямо. «Папа, я не против помогать вам», — сказала я мягко. «Но не так, как раньше. Не давая деньги на все подряд, не оплачивая бесконечные курсы Сергея, которые ни к чему не ведут».
«Понимаю», — кивнул отец. «Ты права насчет Сережи. Мы его избаловали. Я говорил маме, но ты же знаешь — она всегда считала, что он особенный, что ему нужно больше времени, чтобы найти себя». «Папа, ему 35. Сколько еще времени ему нужно?» — спросила я с легкой горечью.
Отец горько усмехнулся: «Я то же самое говорю. Но меня никто не слушает. Особенно после того, как я вышел на пенсию. Как будто с работы ушел и потерял право голоса в семье». Я впервые задумалась о том, как тяжело было отцу все эти годы.
Он проработал на одном предприятии почти сорок лет, был уважаемым специалистом, к его мнению прислушивались. А потом резко стал просто пенсионером — человеком без статуса, без влияния, чье мнение ничего не значит в глазах близких. «Мне жаль, папа», — сказала я искренне. «Я не задумывалась, каково тебе».
«А почему ты должна была задумываться?» — пожал плечами отец. «У тебя своя жизнь, свои проблемы. Это я должен был быть сильнее. Поставить маму на место, заставить Сергея работать». Он помолчал, потом добавил тише: «Знаешь, когда я узнал о твоей аварии, я чуть с ума не сошел от страха.
Представил, что тебя больше нет. И понял, что прожил последние годы как-то не так. Неправильно». Его глаза наполнились слезами. Впервые на моей памяти я видела, как отец плачет. Даже на похоронах бабушки, своей матери, он держался стойко, не показывая слабости.
«Я так виноват перед тобой, Леночка», — его голос дрогнул. «За то, что позволил всему этому случиться. За то, что не защитил тебя от маминых требований, от Сережиных капризов. За то, что брал твои деньги и молчал, хотя видел, как тебе тяжело».
Я протянула руку и сжала его ладонь — шершавую, с выступающими венами, с темными пятнами возраста. «Папа, не казни себя. Я тоже виновата», — сказала я мягко. «Я могла сказать ‘нет’ в любой момент, но не говорила. Потому что мне было легче дать денег, чем объяснять, почему я отказываю. Легче согласиться, чем спорить».
Отец кивнул: «Мы все выбираем путь наименьшего сопротивления. И не замечаем, как годы проходят». Мы долго говорили в то утро — впервые за много лет по-настоящему открыто. Отец рассказал, как переживал из-за Сергея, как пытался убедить маму, что ему нужна не очередная переподготовка, а просто работа — любая, чтобы почувствовать ответственность.
Как злился, когда мама звонила мне с просьбами о деньгах, но молчал, потому что так было проще. Как стыдился перед друзьями, когда те спрашивали, чем занимается его сын, а ему приходилось выдумывать истории о каких-то перспективных проектах.
«Знаешь, что самое обидное?» — сказал он в какой-то момент. «Сережа ведь талантливый парень. В детстве рисовал так, что учителя ахали. В институте программирование схватывал на лету. А сейчас? Сидит целыми днями за компьютером, играет в свои игры или в интернете что-то читает. Жизнь проходит мимо».