Варвара стояла рядом, крестясь и украдкой смахивая слезу. Деревня гудела сплетнями. Сбежала от богатого мужа, вернулась не с пустыми руками, а с прибавлением «Степан-то знает?» или окрутила дурачка.
Но Степан оставался глух к шепоткам. Он отстроил новую баню, укрепил крышу, поставил печь. Готовился к рождению ребенка с такой радостной заботой, словно это был его собственный первенец.
Варвара наблюдала за этими переменами со смешанными чувствами. Она радовалась возвращению дочери, ее новому замужеству с надежным человеком. Но не могла не тревожиться.
Что-то в глазах Софья, глубокая, затаенная печаль, заставляла мать беспокоиться. Словно дочь приняла решение не по велению сердца, а из отчаяния, из страха перед будущим. Однажды вечером, когда Софья уже легла спать, а Степан еще возился во дворе, Варвара присела на край кровати дочери.
«Скажи мне правду», попросила она, глядя на осунувшееся лицо дочери. «Ты любишь его?» Софья молчала долго, собираясь с мыслями. Потом ответила, тихо, но твердо.
«Степана невозможно не любить, мама. Он лучший человек из всех, кого я встречала». «Это не ответ», покачала головой Варвара.
«Его любишь?» Софья отвернулась к стене. «Научусь. Со временем».
Варвара вздохнула. Она понимала. Дочь выбрала безопасный берег, тихую гавань.
Степан никогда не причинит ей боли, никогда не предаст, никогда не упрекнет. Но будет ли счастлива ее яркая, непокорная девочка в этом спокойном, размеренном существовании? Постепенно Софья начала оттаивать. Ее смех звучал все чаще, движения стали мягче, в глазах появился забытый блеск.
Варвара наблюдала эти перемены с надеждой. Может, все еще образуется. Может, дочь научится ценить не яркое пламя страсти, а ровное тепло, настоящей преданности.
Но что-то грызло Варвару изнутри. Тревога, предчувствие, которое не давало ей спокойно спать по ночам. Словно тучи собирались на горизонте, словно беда притаилась за углом, выжидая момент.
А внутри Софьи росла новая жизнь, упрямая, сильная. Иногда, оставаясь одна, она разговаривала с ребенком под сердцем. Рассказывала ему о городе и о деревне, о Степане и о Викторе, о тех решениях, которые ей пришлось принять.
«Я не знаю, правильно ли поступила», — шептала она, поглаживая живот. «Но обещаю, что ты будешь любим. Что бы ни случилось, малыш, тебя будут любить».
Однажды, в самом начале весны, в деревню пришло письмо. Адресовано оно было Софья, обратного адреса не имела. Почерк был незнакомым, резкие, угловатые буквы, глубоко вдавленные в бумагу, словно человек писал в гневе.
Софья раскрыла конверт, когда была одна дома. Пробежала глазами короткие строки и побледнела, прислонившись к стене, чтобы не упасть. «Я знаю, где ты», гласила письмо.
«Знаю, что ты ждешь ребенка, и от кого». «Думаешь, я не догадался?» «Он тоже знает. Не надейся, что он приедет за тобой.
Он только что обручился с дочерью прокурора. Карьера, знаешь ли, важнее деревенских шлюх. Надеюсь, вы оба будете счастливы, ты и твой новый муж, подобравший объедки с чужого стола».
Софья сожгла письмо в печи, не показав его никому. Но что-то в ней надломилось в тот день. Что-то важное и хрупкое, что еще держало ее на плаву.
Она словно погрузилась внутрь себя, стала рассеянной, отстраненной. Степан и Варвара замечали эти перемены, но списывали их на приближающиеся роды, на естественные страхи будущей матери. А Софья все чаще стояла у окна, глядя на дорогу, уходящую за горизонт.
Она больше не ждала Виктора. Нет, с этой надеждой было покончено. Она просто смотрела на дорогу, словно пыталась увидеть свою судьбу, раскинувшуюся там, за пределами деревни.
Апрель выдался капризным. То заливал деревню дождями, то радовал ласковым солнцем, то пугал внезапными заморозками. Софья с трудом передвигалась по дому, ее живот стал огромным, подобно спелому арбузу.
Варвара хлопотала вокруг дочери, готовясь к родам, кипятила простыни, шила пеленки из старых рубашек, собирала травы для отваров. «Скоро уже!» — говорила она, глядя на дочь, с тревогой и нежностью. «Вот-вот!» Софья кивала, поглаживая живот.
Ребенок внутри был беспокойным. Постоянно толкался, ворочался, словно ему не терпелось увидеть мир. Иногда по ночам, когда не могла уснуть от боли в пояснице, Софья разговаривала с ним, своим народившимся первенцем.
«Тише, тише!» — шептала она. «Еще немного, и ты увидишь солнце. И бабушку.
И Степана, который будет тебе настоящим отцом». О Викторе она старалась не думать. С того дня, как получила злое письмо от Дениса, Софья запретила себе вспоминать о городской жизни.
Она решила, что это прошлое, чужое, далекое, принадлежащее другой женщине. Теперь были только деревня, Степан, ребенок под сердцем и бесконечная благодарность за этот шанс начать заново. Но иногда, в пограничном состоянии между сном и явью, Виктор приходил к ней.
Не тот насмешливый образ жениха дочери прокурора из письма Дениса, а тот, настоящий, с тихим голосом, внимательными глазами, с бережными прикосновениями. И тогда Софья просыпалась с мокрыми от слез щеками, с ощущением потери, которые не могли заглушить ни забота Степана, ни хлопоты вокруг будущего ребенка. Однажды вечером, когда апрельский ветер трепал занавески, а Варвара готовила ужин, Софья почувствовала первую схватку.
Резкая боль пронзила поясницу, отдаваясь вниз, заставляя согнуться. Она вскрикнула, хватаясь за край стола. Варвара обернулась, и по ее лицу пробежала тень беспокойства.
Началось? Софья кивнула, не в силах произнести ни слова. Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя странное ощущение опустошения. «Рано еще», пробормотала Варвара, подходя к дочери.
«Пять недель до срока. Ты ляг, отдохни. Я Степана за повитухой пошлю».
Софья послушно легла на кровать, застеленную чистым бельем. Странное спокойствие снизошло на нее. Еще вчера она боялась родов до дрожа, до темных пятен перед глазами, до судорожно-жатых кулаков.
А сейчас страх отступил, оставив только ясность и решимость. Степан примчался за считанные минуты, запыхавшийся с каплями пота на лбу. Он метнулся к Софья, но Варвара перехватила его в дверях.
«Не сейчас. Беги за Агафьей. Скажи.
Воды еще не отошли, но схватки начались». Степан кивнул, бросив последний взгляд на Софью и выбежал из дома. Варвара склонилась над дочерью, положила прохладную ладонь на ее пылающий лоб.
«Терпи, родная. Женская доля такая – терпеть». Вторая схватка пришла быстрее, чем ожидалось.
Софья стиснула зубы, чтобы не закричать. Она помнила рассказы деревенских женщин о родах. О том, как важно дышать правильно, как нельзя тужиться раньше времени, как нужно беречь силы для решающего момента.