Агафья, сухонькая старушка с ясными, как у молодой, глазами, пришла, когда схватки участились. Осмотрев Софью, она покачала головой. «Долгие будут роды.
Первые всегда долгие». И началось ожидание. Степана выставили из дома.
Мужчинам не место рядом с рожающей женщиной, таков был вековой закон деревни. Он ушел к соседу, но каждый час подходил к окну, заглядывал внутрь, с немым вопросом. Варвара каждый раз качала головой.
«Еще нет, не родила». Ночь опустилась на деревню. В комнате горели свечи, отбрасывая причудливые тени на стены.
Софья металась по кровати, задыхаясь от боли. Схватки накатывали одна за другой, не давая передышки. Лицо побледнело, губы искусались в кровь, пот струился по вискам.
«Что-то не так», прошептала Варвара, глядя на Агафью. «Слишком долго». Старуха нахмурилась, снова осматривая Софью.
Ребенок крупный. И лежит неправильно. «Надо бы в больницу, да где же ее взять в такой час?» Варвара сжала кулаки.
В районной больнице, в сорока километрах от деревни, была машина скорой помощи. Но как вызвать ее сюда, когда дороги стали непроходимы для машин? Как довезти дочь до райцентра по разбитым дорогам, когда каждое движение причиняет ей такую боль? «Степан!» — крикнула она, выбегая на крыльцо. «Запрягай лошадь, надо в райцентр ехать».
Но было поздно. Когда Варвара вернулась в комнату, Софья уже кричала в голос, вцепившись в железные прутья кровати. Воды отошли, показалась кровь.
«Держись, девонька!» — приговаривала Агафья, растирая ей живот настойками трав. «Помогай ребеночку, не сдавайся!» Софья закрыла глаза, собирая последние силы. Перед внутренним взором проплывали образы.
Мать с протянутыми руками, Степану калитки, Виктор под дождем, крошечные пальчики, сжимающие ее палец. «Помоги мне!» мысленно просила она неизвестно кого. «Помоги мне выжить!» Ради него.
Ради них всех. В три часа ночи в окно постучали. Резко, настойчиво.
Варвара метнулась к двери. На пороге стоял сельский фельдшер, молодой парень, недавно вернувшийся из армии. «Мне Степан сказал!» — выплел он.
«Я учился. Немного. Может, помогу?» Варвара затащила его в дом, не дослушав.
Любая помощь сейчас была на вес золота. Фельдшер осмотрел Софью, послушал сердцебиение ребенка, нахмурился. Ребенок в опасности.
И роженица тоже. «Нужно срочно делать что-то!» Он открыл свой потрепанный саквояж. Набор инструментов был скуден, но лучше, чем ничего.
Стерилизовал их спиртом, приготовил чистые тряпки. «Держите ее крепче!» — сказал он Варваре и Агафье. «Будет больно».
То, что произошло дальше, навсегда отпечаталось в памяти Варвары, как самая страшная ночь в ее жизни. Крики дочери, кровь, заливающая простыни, бледное лицо фельдшера, его дрожащие руки, творящие какое-то медицинское чудо. А потом — резкий, пронзительный крик новорожденного.
Такой яркий, такой живой на фоне смертельной тишины, которая воцарилась в комнате. «Девочка!» — выдохнул фельдшер, передавая крошечный, скользкий комочек Агафье. «Здоровая!» Софья приподнялась на кровати, последним усилием воли, последним движением.
Ее глаза искали ребенка. «Дайте! Мне!» — прошептала она. Агафья поднесла запеленутого младенца.
Софья дотронулась дрожащими пальцами до крошечного личика. Улыбнулась странной, потусторонней улыбкой. «Надя!» — сказала она четко.
Ее будут звать Надя. А потом ее голова откинулась на подушку, рука безвольно упала на простыню. Фельдшер бросился к ней, пытаясь нащупать пульс, сделать искусственное дыхание.
Но было поздно. «Кровотечение!» — сказал он Варваре, не глядя ей в глаза. «Слишком много крови потеряла.
Я ничего не мог». Варвара не слышала его. Она смотрела на дочь, такую спокойную, такую красивую даже сейчас, с восковым лицом и застывшей улыбкой.
Смотрела и не могла поверить, что ее девочка, ее непокорная, яркая Софья, больше никогда не откроет глаза, не рассмеется, не скажет «Мама, прости меня». Плач ребенка вырвал ее из оцепенения. Крошечная девочка, ее внучка, все, что осталось от дочери, кричала, требуя внимания, требуя жизни.
«Что же ты наделала?» прошептала Варвара, глядя на тело дочери. «Что же ты со мной сделала, дочка?» Дверь распахнулась. На пороге стоял Степан.
Один взгляд на кровать, на неподвижное тело Софьи, на плачущего младенца на руках у Агафьи, и он все понял. Лицо исказилось, словно от удара, колени подогнулись. Он рухнул возле кровати, схватил безжизненную руку жены, прижал к своим губам.
«Нет», повторял он, раскачиваясь из стороны в сторону. «Нет, нет, нет». Варвара подошла к нему, положила руку на плечо.
«У нас дочь, Степан». Софья назвала ее Надей. Он поднял голову.
В глазах застыли слезы, которые он не мог, не умел выплакать. Посмотрел на ребенка, которого держала Агафья. «Дай мне ее», сказал он хрипло.
Агафья передала ему сверток. Степан неловко принял младенца, прижал к груди. Крошечная Надя затихла, словно чувствуя, что находится в безопасности.
Степан долго смотрел на новорожденную, на ее красное личико, на сморщенные кулачки, на темный пушок на голове. Потом поднял взгляд на Варвару. И в этом взгляде была такая решимость, такая сила, что у старой женщины защемило сердце.
«Я воспитаю ее», сказал он. «Буду ей и отцом, и матерью». Варвара молча кивнула.
Потом подошла к кровати, чтобы закрыть глаза дочери. Пока она совершала это последнее материнское действие, в голове ее роились мысли о странной судьбе, которая отнимает дочь и тут же дает внучку. О том, что ребенок родился доношенным, крупным, хотя по срокам брака Софьи и Степана не должен был быть таким.
О том, что глаза новорожденной, темные, как спелая вишня, не похожи ни на голубые глаза матери, ни на серые глаза Степана. Она знала, догадывалась, что ребенок не от Степана. И знала, что Степан тоже догадывается.
Но видела также и то, с какой нежностью он держит младенца, с какой болью и любовью смотрит на мертвую жену. Зачем правда, если она только ранит? Подумала Варвара, накрывая лицо дочери чистым полотенцем. Софья унесла свою тайну с собой.
Пусть так и останется. Деревенские похороны были простыми, но достойными. Софью похоронили на маленьком кладбище, под старой липой.
Люди пришли проститься. Даже те, кто осуждал ее за городскую жизнь, за развод, за быстрое замужество. Смерть стирает все обиды.
Варвара стояла у могилы с окаменевшим лицом. Рядом с ней Степан, держащий на руках запеленутую Надю. Они не плакали.