«Значит, работает». «Работает». Целебный яд, разрушающий, чтобы потом восстановить.
Первые недели в Израиле слились для Аллы в один бесконечный день. Больница, аптека, квартира, снова больница. Готовка бульонов, которые Николай едва мог проглотить.
Стирка простыней, пропитанных потом. Поиск продуктов в незнакомых магазинах, где ценники на иврите казались шифром древних цивилизаций. Артем стал ее поддержкой и опорой.
Бесстрашно осваивал городской транспорт, заговаривал с местными наломанным английском, выяснял дорогу, изучал карты и справочники. По вечерам штудировал учебники, по ночам читал медицинские статьи, на рассвете выходил на пробежку вдоль набережной. Словно пытался доказать миру, жизни, судьбе.
Мы справимся. Мы выстоим. Мы победим.
А Николай угасал, таял на глазах. Немыслимая слабость после процедур, постоянная тошнота, выпадающие волосы, высыпание на кожу. Когда началась химиотерапия, стало еще хуже.
Будто все клетки его тела одновременно взбунтовались, отказываясь принимать ядовитое лекарство. Но он не сдавался. Не жаловался.
Между процедурами, в короткие периоды облегчения, находил силы шутить, интересоваться учебой Артема, помогать ему с физикой и математикой. А ночами, когда он думал, что никто не видит, лежал без сна, глядя в потолок. И беззвучно шевелил губами.
То ли молился, то ли говорил с покойной женой, то ли просто твердил себе «Еще один день. Продержись еще один день». В такие минуты Алла, лежа на раскладушке в соседней комнате, слышала его сквозь тонкую стену.
И тихо плакала в подушку, чтобы не разбудить Артема, спящего рядом. Не от горя, не от усталости, а от щемящей нежности к этому сильному мужчине, который сражался не только за свою жизнь, но и за право быть отцом для своего сына.
— Это Сабих? — ответила Алла, удивляясь его акценту. — Лепешка с баклажанами и яйцом. — Откуда ты знаешь иврит? — Выучил пару фраз по самоучителю.
Он пожал плечами. — Времени много, когда лежишь под капельницей. — Четыре месяца.
— Шестнадцать недель. — Сто двенадцать дней в чужой стране. Их маленькая семья постепенно врастала в новую реальность, учила язык, знакомилась с соседями, осваивала местные традиции.
Артем теперь бегло говорил на английском и мог объясниться на иврите. Николай менялся, не только внешне, но и внутренне. Болезнь и лечение словно очистили его душу от наслоений прошлого, от страхов, от чувства вины.
Он стал более открытым, мягче. Научился говорить о своих чувствах. Не напрямую, не громкими словами, но через поступки, взгляды, прикосновения.
Он уже мог гулять по набережной, опираясь на трость. Не от слабости, а для подстраховки на случай головокружения. Мог сидеть в уличном кафе, наблюдая за прохожими.
Мог даже есть обычную пищу, не только протертые супы и кисели. А главное, мог смотреть в будущее без ужаса и отчаяния. С надеждой.
С планами. «Когда вернемся домой, хочу показать тебе места, где я вырос», сказал он Артему, когда они сидели на балконе, глядя на закатное солнце, окрашивающее море в оттенки золота и бронзы. Там есть озеро, глубокое, с кристально чистой водой.
И лес вокруг. Сосны, березы. Тишина такая, что слышно, как рыба выпрыгивает из воды.
«Обязательно!», кивнул Артем. «Только сначала сдам экзамены за год. И тебе нужно полностью восстановиться».
«Конечно!», согласился Николай. Всему свое время. Алла слушала их разговор, стоя у дверей балкона с подносом, на котором дымились чашки с чаем.
Эта картина, отец и сын, мирно беседующие на фоне заката, строящие планы на будущее, вызывало в ней чувства, похожие на благоговение. Словно ей позволили заглянуть в параллельную вселенную, где все сложилось именно так, как должно было. И в то же время.
Это была не параллельная вселенная. Это была их жизнь. Странная, изломанная, собранная из осколков, но настоящая.
Их общая жизнь. Опухоль уменьшилась на 70%. Профессор Коэн говорил спокойно, но в его глазах светилось то особое удовлетворение, которое испытывают врачи в виде результат своей работы.
Метастазы в лимфоузлах больше не определяются. «Я думаю, мы можем планировать операцию через две недели». Алла сильно жала руку Николая.
Артем, сидевший по другую сторону от отца, вскочил на ноги, не в силах сдержать эмоций. «Это значит…» «Это значит что?» «Это значит, что мы на правильном пути», — осторожно ответил профессор. «Но впереди еще много работы.
Операция, потом еще курс химии для закрепления результата. И еще минимум год наблюдения, прежде чем мы сможем говорить о ремиссии». Николай слушал врача с непроницаемым лицом.
Только глаза выдавали его волнение. В них мелькали искры давно забытого чувства. Надежды.
Не просто на еще один день жизни, а на годы. На будущее. На то, чтобы увидеть, как вырастет сын, как сложится его судьба.
Операция длилась восемь часов. Алла и Артем провели это время в больничном кафетерии, потом в часовне при клинике, потом просто на скамейке в парке напротив больницы. Молчали, думали каждый о своем, сжимали друг другу руки, когда становилось невыносимо.
«А что если…» — начал Артем и замолчал, не в силах произнести страшные слова. «Нет», — твердо сказала Алла. «Не смей даже думать.
Он выкарабкается. Он сильный. Он боец.
Он не может нас оставить. Только не сейчас, когда мы стали настоящей семьей». Семьей.
Это слово уже не резало слух, не вызывало внутреннего сопротивления. Они действительно стали семьей. Необычной, собранной по кусочкам, но крепкой, настоящей.
Хирург вышел к ним, когда солнце уже клонилось к закату. Усталый, с покрасневшими глазами, но с легкой улыбкой на губах. «Все прошло успешно», — сказал он.
«Мы удалили опухоль полностью. Никаких признаков распространения в окружающей ткани. Пациент в реанимации, состояние стабильное».
Алла закрыла лицо руками, плечи ее задрожали. Артем обнял мать, крепко прижал к себе, и она почувствовала, как по его щекам текут слезы. Беззвучные, горячие слезы, облегчения, надежды, благодарности.
Они выиграли этот бой. Не войну. Еще нет, слишком рано говорить о победе.
Но важнейшее сражение, переломный момент. Самое трудное позади.
Теперь можно дышать полной грудью. Теперь можно мечтать о будущем не украдкой, а в полный голос. Теперь можно жить, а не только выживать.
Десять лет спустя. Яблоневый сад за домом утопал в белоснежном цвету. Весенний ветер играл с лепестками, создавая иллюзию снегопада.
Алла стояла у окна кухни, наблюдая, как Николай развешивает гирлянды на беседке. Ловко, несмотря на седину, покрывшую его виски и бороду. Морщинки вокруг глаз стали глубже, спина чуть сутулее, но движения уверенные, сильные.
Десять лет со дня операции. Десять лет ремиссии. Десять лет новой жизни.
Их общей жизни. Мама, куда поставить торт? Артем вошел на кухню, держа в руках огромную коробку из кондитерской. Высокий, широкоплечий, с глубоким, уверенным голосом.
Настоящий мужчина, а не мальчик. Белый медицинский халат, обычно скрывающий его атлетическую фигуру, теперь висел в шкафу. Сегодня он не доктор Ковалев, ординатор онкологического отделения, а просто Артем, сын, любящий жених, будущий отец.
В холодильник, ответила Алла, улыбаясь. Лиза приедет к пяти. Или раньше.
Обещала быть к четырем, но ее мама хотела заехать за какими-то семейными рецептами, так что. Ты же знаешь Лизу. Алла кивнула.
Она действительно хорошо знала Лизу. Золотоволосую девушку, с смеющимися глазами и характером, напоминающим ее собственный. Целеустремленная, умная, с неукротимой жаждой жизни.
Такая же детский психолог, как и сама Алла. Они даже работали в одной клинике, пока Лиза не ушла в декрет. Иди, помоги отцу с гирляндами.
Алла кивнула в сторону сада. А то он опять полезет на лестницу, а ему нельзя. Я все слышу! — крикнул Николай с улицы.