Суд шел трудно, как дорога через карпатские перевалы в бурю. У Виктора были хорошие адвокаты — вероятно, оплаченные ее же деньгами, выведенными с их счетов. Он отрицал все, представляя дело так, будто это было недоразумение: он отвез ее в хоспис под Киевом, ему сообщили о смерти, он действовал по обстоятельствам. Сидя напротив него в зале суда на Печерске, Екатерина вспоминала, как когда-то смотрела в эти глаза и верила каждому слову, каждому обещанию, видя в них будущее.
Как наивно мы доверяем красивым маскам, как жаждем глубины там, где лишь мелководье, думала она, слушая его гладкие оправдания. Но Екатерина была последовательна, ее показания — точны, как перевод сложного текста, где нельзя упустить ни единой детали. Чем дальше шел процесс, тем больше вскрывалась ложь Виктора, словно гнилая ткань, расползающаяся под напором истины.
Свидетельство о смерти оказалось подделкой — экспертиза подтвердила фальсификацию подписей. Переводы средств на его личные счета тоже были незаконными, подписи на документах — сфабрикованными. «Ты должна была умереть там!» — выкрикнул он однажды, потеряв контроль, и его голос сорвался в злобный хрип. «Ты обязана была умереть!» В этот момент, в этой вспышке неприкрытой ненависти, она увидела настоящего Виктора — не заботливого мужа, не убитого горем вдовца, а человека, для которого ее жизнь стала препятствием.
Суд приговорил его к восьми годам колонии строгого режима за мошенничество в особо крупном размере и покушение на убийство. Ирина, которой грозило соучастие, сдала все доказательства против него в обмен на условный срок — ее показания стали последним гвоздем в крышку его лжи. На последнем заседании Екатерина смотрела на мужчину, с которым прожила десять лет, и чувствовала странную пустоту — ни злорадства, ни торжества, только тихое облегчение от восстановленной справедливости.
«Ты все равно умрешь», — прошептал Виктор, когда его выводили из зала в наручниках, бросив последний взгляд, полный яда. «Может, не сегодня, но скоро. Твой рак вернется». Екатерина улыбнулась — спокойно, искренне, с внутренней силой, которую он никогда не понимал. «Все мы когда-нибудь умрем, Витя», — ответила она тихо. «Но я, в отличие от тебя, буду жить полной жизнью до последнего дня».
В разгар процесса она получила доступ к части своих средств и купила небольшой дом на окраине Киева, в тихом районе у леса, где воздух был чище, а звезды — ярче. Никакой роскоши, никакого показного богатства — светлые стены, теплое дерево, минимум вещей, только то, что нужно для жизни. В гостиной она повесила акварель с видом карпатского озера, нарисованную по памяти, — кусочек той жизни, что спасла ее.
По ночам она стояла на крыльце, смотрела на звезды и думала о Карпатах, об избе, о Никите и Норде, которые вернули ей не только тело, но и душу. Иногда ей чудился далекий вой волкодава, приветствующего ночь, но это был лишь ветер в кронах деревьев, шелестящий о прошлом. «Я вернусь», — шептала она звездам, повторяя обещание, данное на пороге той избы. «Я обязательно вернусь».
Двое суток спустя, едва оформив последние документы, она загрузила в новенький внедорожник все необходимое: теплую одежду, продукты, аптечку, книги. В сумке лежал старый телефон с навигатором и запасной аккумулятор. «Ты уверена?» — спросила Анна, стоя у открытого окна машины, ее рыжие волосы развевались на ветру. «Ты даже не знаешь, там ли он еще».
Екатерина улыбнулась, сжимая руль с решимостью, выкованной испытаниями. «Не знаю», — ответила она. «Но должна проверить». Пять месяцев судов, показаний, бюрократии она ждала этого момента. Каждую ночь она засыпала с мыслями о карпатском доме, о человеке, который стал ее спасением, о собаке, чья преданность тронула сердце.
Дорога в Карпаты, когда-то казавшаяся вечностью в полубреду, теперь была знакома каждым поворотом. Киев остался позади, сменившись пригородами, полями, лесами, и с каждым километром сердце билось спокойнее, возвращаясь к себе. Она ехала к настоящему дому — туда, где ее ждали, или, по крайней мере, она надеялась, что ждали.
Последние сто километров по карпатским дорогам Екатерина ехала с особой осторожностью. Осенние дожди размыли колею, превратив путь в полосу препятствий, где грязь цеплялась за колеса. Внедорожник справлялся, но несколько раз она останавливалась, проверяла состояние шин и днища, вытирая руки о старую тряпку. Когда лес начал редеть, сердце заколотилось быстрее — а вдруг он ушел? Вдруг решил, что она не вернется? Вдруг за эти месяцы случилось что-то непоправимое?
Но вот из-за деревьев показался просвет, а за ним — бревенчатый дом, невредимый, с тонкой струйкой дыма, поднимающейся из трубы в прохладное осеннее небо. Возле крыльца мелькнула высокая фигура, исчезая за углом, и Екатерина замерла, не веря своим глазам. Он здесь. Он остался. Глубоко вздохнув, она открыла дверь машины и вышла, ощущая, как ноги слегка дрожат от волнения.
Прохладный воздух Карпат, напоенный хвоей и грибной сыростью, окутал ее, как объятия старого друга, возвращая знакомое чувство дома. Из глубины леса донесся крик кедровки — тоскливый, пронзительный, словно приветствие. И в этот момент со стороны дома раздался лай — сначала настороженный, отрывистый, а потом радостный, захлебывающийся от восторга. На поляну огромными прыжками вылетел Норт.
С восторженным воем волкодав бросился к ней, едва не сбив с ног своей мощью. Его хвост бил по воздуху, как пропеллер, уши прижались к голове от счастья, а язык то и дело проходился по ее рукам, пытаясь дотянуться до лица. «Да, да, я тоже скучала по тебе», — шептала она, зарываясь пальцами в его густую шерсть, чувствуя тепло и жизнь под ладонями.
У крыльца появилась фигура Никиты. Он стоял неподвижно, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему сделать шаг. За эти месяцы он изменился — похудел, осунулся, в бороде проглядывали серебряные нити, как следы долгих ночей тревоги. «Он не верил в мое возвращение», — поняла Екатерина, и сердце сжалось от этой мысли. Он пережил ее уход как новую потерю, как еще одно предательство судьбы.
Она медленно пошла к дому, каждый шаг отдавался в груди гулким эхом. Норт бежал рядом, то забегая вперед, то возвращаясь, словно почетный эскорт, провожающий ее к цели. «Я вернулась», — сказала она просто, останавливаясь в нескольких шагах от крыльца, и голос ее был тверд, но мягок. Никита смотрел на нее, как на чудо, с недоверием, страхом и затаенной надеждой, мерцающей в глубине глаз.
«Ты здесь», — произнес он наконец, и его голос, хриплый от долгого молчания, дрогнул. «Ты правда здесь». «Я обещала», — ответила она с улыбкой, теплой и искренней. Его лицо смягчилось, уголки губ тронула неуверенная улыбка, но глаза оставались настороженными, словно он боялся поверить. «Ты… как дела?» — спросил он, все еще не двигаясь с места.
«Теперь хорошо», — сказала она, глядя ему в глаза. «Справедливость восторжествовала. Виктор в тюрьме — за мошенничество и покушение на убийство». Никита кивнул, словно подтверждая свои догадки, и в его взгляде мелькнуло облегчение. «А болезнь?» — голос его стал тише, напряженнее. «Полная ремиссия», — ответила она, сделав паузу. «Врачи говорят — медицинское чудо. Но мы-то знаем, что это не чудо, а твои травы, чистый воздух и… надежда».
Он шагнул с крыльца, приблизился к ней, остановившись так близко, что она ощутила знакомый запах хвои и дыма от его одежды. «Я купила дом», — сказала она, не отводя взгляда. «Настоящий, хороший дом недалеко от Киева, но окруженный лесом. Там есть место для твоих растений, для исследований. Для нас троих — тебя, меня и Норда». Она протянула руку ладонью вверх — простой жест, полный доверия и вопроса без слов.
«Поедешь со мной?» — спросила она, и в ее голосе звучала не только просьба, но и уверенность в их общем будущем. Никита посмотрел на ее ладонь, потом вдаль, на лес, окружавший их, и в его глазах отразилась борьба — желание быть с ней и страх перед миром, который однажды его сломал.