«Ну, я не знаю», — протянула Ирина, делая невинное лицо, хотя в ее глазах мелькнула хитринка. «Может, есть способ? Помочь ей уйти спокойно? Без мучений? Это ведь милосердие, правда?» Слово «милосердие» в ее устах звучало как насмешка, острая и холодная. Но разве он сам не думал об этом? Разве не представлял, как проснется однажды утром, а все будет кончено — тихо, без лишних драм? Медленно он кивнул. «У меня есть идея», — сказал он, чувствуя, как внутри зарождается что-то темное, но неотвратимое.
Екатерина лежала с закрытыми глазами, ее лицо исказилось от боли, прорезающей тело даже сквозь морфин. Увидев его, она слабо улыбнулась — улыбка, полная благодарности и доверия, пронзила его сердце острее любого упрека. «Прости, что разбудила», — прошептала она, голос дрожал от слабости. «Таблетка перестала действовать». «Это в последний раз», — подумал он, добавляя обезболивающее в капельницу. «Скоро тебе не придется терпеть эту боль». И сам не знал, утешение это или угроза, скрытая даже от него самого.
Следующее утро началось с неожиданного прилива сил у Виктора. Он вошел в спальню с подносом, на котором дымился чай и лежал тонкий ломтик подсушенного хлеба — все, что Екатерина могла удержать в желудке в эти дни. Его лицо светилось лихорадочной решимостью, которой она не видела уже давно. «Катя», — сказал он, садясь на край кровати осторожно, чтобы не потревожить ее хрупкое тело, где каждое движение отзывалось болью.
«Я нашел выход», — продолжил он, и в его голосе звучало что-то новое — надежда? Вдохновение? Екатерина слабо улыбнулась. Сколько раз за эти три года они проходили через это: новый препарат, экспериментальная терапия, чудо-доктор? Сколько раз приходило разочарование, оставляя лишь пустоту? «Есть целитель», — говорил Виктор, помогая ей приподняться на подушках, подкладывая их с непривычной заботой. «Он помог многим с таким же диагнозом».
«Антон рассказал — его двоюродный брат тоже был на четвертой стадии, безнадежный случай. А сейчас жив-здоров». Екатерина вглядывалась в его лицо, пытаясь разгадать причину этого возбуждения, этой внезапной энергии. Она не верила в чудеса — три года борьбы с раком лишили ее этой иллюзии. Но видеть Виктора таким — живым, после месяцев апатии и скрытого раздражения, — было почти чудом само по себе.
«Это наш последний шанс», — сказал он, и его голос дрогнул, а в глазах на миг блеснули слезы — настоящие или притворные, она не могла понять. «Я уже собрал вещи». Только сейчас она заметила чемодан у двери — небольшой, но аккуратно упакованный. Все было решено без нее, как часто бывало в последнее время. Но в этой решительности проглядывал прежний Витя — тот, который не сдавался, который верил в их общее будущее.
«Хорошо», — прошептала она, губы шевельнулись в подобии улыбки, слабой, но искренней. «Давай попробуем». Виктор быстро отвернулся, и она не увидела, как исказилось его лицо — то ли от облегчения, то ли от чего-то другого. Начались сборы. Он метался по квартире, собирая теплую одежду, лекарства, немного продуктов — все, что могло пригодиться в дороге.
«Мы долго будем там?» — спросила Екатерина, когда он укутывал ее в дорожный плед, заботливо подтыкая края. «Не знаю», — ответил он, избегая ее взгляда. «Может, неделю, может, дольше. Все зависит от лечения». В его подрагивающих пальцах, в поспешности движений ей почудилось что-то неладное, но она усилием воли отогнала сомнения. Не сейчас, когда он наконец действует, пытается что-то изменить.
«Спасибо!» — произнесла она по-французски, на языке их первых лет брака, полном романтики и надежд. «Ты мой ангел-хранитель». Эти слова ударили его, словно физический удар, и на мгновение она подумала: «Что с тобой, Витя? Что ты скрываешь?» Но морфин снова затуманил ее сознание, и вопрос растворился в дымке.
Дорога стелилась под колесами, уводя их все дальше от Киева, от привычной жизни, от цивилизации. Сначала шоссе вело через пригороды, потом свернуло на региональную трассу, а затем — на проселочную дорогу, где асфальт сменился грунтом. Лес становился гуще, превращаясь в карпатские дебри — извилистые, полные тайн. Екатерина дремала, укутанная в плед, просыпаясь лишь от толчков на ухабах или когда очередная волна боли прорывалась сквозь барьер обезболивающих, заставляя ее тело вздрагивать.
В моменты просветления она смотрела в окно. Осенние Карпаты полыхали красным и золотым, словно объятые беззвучным пламенем. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рисуя узоры на лесной подстилке из опавших листьев и хвои. «Красиво!» — прошептала она, голос был слаб, но в нем мелькнула тень прежнего восторга. Виктор только кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Его руки нервно сжимали руль, пальцы побелели от напряжения.
Иногда он бросал взгляд на навигатор, хотя связь здесь едва ловила, а экран то и дело терял сигнал. В один из таких моментов, когда сознание Екатерины прояснилось, она заметила его тревогу — почти осязаемую, как запах сырой земли за окном. «Витя, я знаю, ты делаешь это для меня», — сказала она, слабо сжимая его руку, лежащую на сиденье. «Но если не получится, просто знай, что я благодарна за каждый день с тобой». Машина резко вильнула в сторону.
Виктор выпрямил руль, выругавшись сквозь зубы. «Прости», — пробормотал он, голос дрожал. «Корень на дороге». Но никакого корня не было — только эта пустынная лесная тропа и тяжесть ее слов, искренней благодарности человеку, предающему ее в этот самый момент. Он стиснул зубы, стараясь подавить нарастающее чувство вины.
Чем глубже они забирались в карпатские леса, тем сильнее становилась тревога Виктора. Дважды он почти разворачивал машину обратно. Во второй раз даже остановился, заглушил двигатель и несколько минут сидел, вцепившись в руль до побелевших костяшек, тяжело дыша. «Что я делаю?» — пульсировала мысль в его голове, как удары сердца. Перед глазами возникло лицо Ирины — ее жадный взгляд, когда она говорила об «ускорении процесса», ее улыбка, обещающая свободу.
Потом образ сменился: их с Екатериной свадьба в уютной церкви под Киевом, ее сияющее лицо, когда она говорила «да» с такой уверенностью. Но затем пришли другие картины — бессонные ночи, стоны боли, запах лекарств и разложения, невозможность уйти, дышать, жить. Ирина снова — молодая, здоровая, зовущая его к новой жизни. И деньги. Свобода. Как будто почувствовав его колебания, Екатерина застонала во сне, и этот звук стал последней каплей.
Виктор решительно завел машину. «Я делаю ей одолжение», — убеждал он себя, повторяя это как мантру. «Ее смерть в Карпатах будет быстрее и легче, чем мучительная агония в городской квартире». Эта мысль звучала как оправдание, и он знал, что оно шаткое, но цеплялся за него, как утопающий за соломинку, чтобы не утонуть в собственной совести.
К вечеру третьего дня они добрались до места. Старая охотничья изба стояла на небольшой поляне среди вековых буков и елей, будто вросшая в землю. Бревенчатый дом, крытый потемневшей от времени дранкой, казался забытым всеми, кроме природы, которая уже начала предъявлять на него свои права. Мох покрывал северную стену, молодая сосенка проросла у самого фундамента. Неподалеку журчал ручей, в воздухе витал запах хвои, грибов и влажного мха.
Закатное солнце окрашивало все в золотистые тона, словно декорация для финальной сцены их трагедии. Виктор заглушил двигатель и повернулся к Екатерине. Она проснулась и смотрела в окно с усталым удивлением, словно впервые осознавая, куда они приехали. «Мы на месте?» — спросила она тихо, голос дрожал от слабости, но в нем слышалось любопытство.