«Да», — ответил Виктор коротко, стараясь скрыть напряжение в голосе. Он выбрался из машины, обошел ее и открыл дверь со стороны Екатерины. «Смотри, какая красота! Здесь воздух целебный, вода из родника. Здесь ты поправишься», — говорил он, помогая ей выйти, поддерживая под руки с притворной заботой. Екатерина, опираясь на него всем своим ничтожным весом, посмотрела вокруг, вдыхая прохладный аромат карпатского леса.
Ее изможденное лицо на мгновение озарилось тенью прежней улыбки — слабой, но живой. «А где целитель?» — спросила она тихо, но в ее голосе, к удивлению Виктора, появились новые нотки — любопытство, слабая искра надежды. Он запнулся, растерявшись на миг. «Он… будет позже», — выдавил он наконец. «Сказал, что нам стоит устроиться, отдохнуть с дороги». Ложь далась ему тяжело, но он постарался скрыть это за деловитым тоном.
Она посмотрела на него с такой открытой, почти детской верой, что ему пришлось отвернуться, чтобы не встретить этот взгляд. «Она не верит», — подумал он, успокаивая себя. «Она не может верить в этот спектакль. Она просто играет свою роль, как и я». Но в ее глазах он видел лишь благодарность и ожидание чуда, которого не будет — и это жгло сильнее, чем он ожидал.
Виктор перенес Екатерину в дом, осторожно опустил на широкую деревянную кровать, застеленную выцветшим покрывалом, которое он предусмотрительно захватил из их киевской квартиры. Из щелей между бревнами тянуло прохладой осеннего вечера, пропитанной запахом смолы и грибов. Он разжег печь, затрещали дрова, и слабое тепло начало распространяться по комнате. Затем он накрыл жену теплым одеялом, стараясь не смотреть ей в лицо.
«Холодно?» — спросил он, избегая ее глаз, сосредоточившись на мерцающем пламени. «Нет», — покачала она головой слабо, но уверенно. «Посиди со мной немного. Расскажи об этом целителе». Виктор беспокойно переступил с ноги на ногу, чувствуя, как слова застревают в горле. «Надо разгрузить вещи, пока не стемнело», — ответил он поспешно. «Лекарства твои достать». Он выскочил на крыльцо, вдохнул полной грудью прохладный воздух Карпат, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.
Неспешно подошел к машине, открыл багажник, начал перебирать вещи, растягивая время, словно оттягивая неизбежное. Каждое движение давалось с трудом, мысли путались, как лесные тропы за окном. Наконец он обернулся к избе. Через мутное окно виднелся силуэт Екатерины на кровати — неподвижный, хрупкий. Она смотрела прямо на него, и их взгляды встретились сквозь стекло.
В этот миг в ее глазах что-то изменилось. Момент узнавания. Понимание. Надежда сменилась осознанием предательства, и по ее щекам потекли слезы — не злые, не обвиняющие, а полные глубокого, окончательного примирения с правдой. Она поняла, что происходит, поняла, что ее муж, ее любимый Витя, привез ее сюда умирать одной в этой глуши.
Время застыло. Никакие слова не могли бы пройти между ними — все уже было сказано его поступком и ее взглядом. Разрывая зрительный контакт, Виктор бросил сумку обратно в багажник, захлопнул его с глухим стуком и почти бегом направился к водительской двери. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот проломит грудную клетку, дыхание сбилось от паники.
Он не мог больше выносить этот взгляд, это молчаливое обвинение, которое было страшнее любых криков. Запрыгнув в машину, он завел двигатель, резко дал по газам, не оглядываясь назад. В зеркале заднего вида мелькнула избушка, становясь все меньше, пока не исчезла за поворотом среди темнеющих деревьев. Только тогда он позволил себе закричать — дикий, животный вопль боли, ярости и облегчения вырвался из груди.
Одним движением он стер слезы, которые, к его удивлению, катились по лицу. «Это к лучшему!» — повторял он как заклинание, сжимая руль. «Для нее же! Для нас обоих!» — убеждал он себя, хотя голос в глубине души шептал совсем иное.
Екатерина лежала в тишине заброшенной избы, прислушиваясь к звуку удаляющегося мотора, который становился все тише, пока не растворился в шуме карпатского ветра. Каждый удар сердца отдавался болью — не физической, к которой она привыкла за годы болезни, а глубокой душевной раной, для которой нет лекарств. Он ушел. Витя ушел. Оставил ее умирать здесь, одну. Предал окончательно и бесповоротно, как ножом в спину.
Странно, но вместе со слезами отчаяния она ощутила нечто иное — неожиданное освобождение. «Теперь хотя бы все честно», — подумала она, и эта мысль принесла горькое утешение. Маски сброшены. Игра окончена. Она больше не должна притворяться, цепляться за иллюзии любви, которых, возможно, никогда и не было.
Екатерина посмотрела в потолок, где сквозь щели виднелись клочки темнеющего неба. Первые звезды проступали на восточном краю, далекие и равнодушные, как надежды, которые она лелеяла все эти годы. Она вспомнила, как впервые увидела Виктора — молодого, неуверенного в себе, но с искрой таланта, которую она сразу распознала на той киевской конференции. Как полюбила его, вкладывая в эту любовь всю себя, все свои силы и мечты.
Как гордилась его успехами, как защищала от неудач, веря, что их союз — нечто большее, чем просто брак. Партнерство. Вечность. А теперь? Что теперь? Смерть, одиночество, забвение — вот что он оставил ей в этой глуши. Но даже сейчас она не могла его ненавидеть — может, потому что слишком устала, а может, потому что часть ее понимала его бегство от боли и разрушения.
«Так будь же счастлив, Витя!» — прошептала она в пустоту избы, и ее голос прозвучал неожиданно твердо для умирающей женщины. В нем даже ей самой послышалась нотка того упрямства, которое когда-то помогло ей выучить пять языков, построить успешное агентство в Киеве, завоевать сердце мужчины, которого она считала судьбой. Упрямство, которое, возможно, не позволит ей так просто сдаться, даже здесь, на краю жизни.
Ночь опускалась на Карпаты. Звезды разгорались ярче, пробиваясь сквозь ветви буков и елей. Екатерина лежала одна в заброшенной избе, но впервые за долгое время ей не нужно было притворяться, не нужно было беспокоиться о чужих чувствах или ожиданиях. Теперь она была свободна — свободна от лжи, от надежд, от прошлого. И смерть уже не казалась таким уж печальным концом, а скорее завершением пути, который она прошла достойно.
Время потеряло счет. Секунды растянулись в вечность, часы сжались до мгновений. Она лежала, слушая, как огонь в печи постепенно угасает, оставляя избу во власти ночного холода Карпат. Жажда терзала горло, превратив его в сухую пустыню. Боль, верная спутница последних лет, пульсировала в каждой клетке тела с новой, невыносимой силой — лекарства остались в сумке, которую Виктор унес с собой.
Вода. Эта мысль пробивалась сквозь туман боли, как слабый луч света. Она слышала шум ручья за окном — так близко и так недостижимо далеко. В тусклом свете звезд, проникающем сквозь щели в крыше, Екатерина оглядела избу. Дверь казалась миражом, далеким и призрачным. Но жажда становилась невыносимой — умереть от нее в нескольких метрах от воды? Нет, этого она не допустит.
Собрав остатки сил, она попыталась сесть. Тело не слушалось, кости казались хрупким стеклом, готовым расколоться от малейшего усилия. Сантиметр за сантиметром она сползла с кровати. Падение на пол отозвалось вспышкой боли такой силы, что перед глазами поплыли черные пятна. Она замерла, прижавшись щекой к прохладным доскам, ожидая, когда схлынет эта агония, и пытаясь собраться с духом.
Ползти. Нужно ползти. На четвереньках, как раненое животное, она двинулась к двери, цепляясь тонкими пальцами за неровности половиц, находя опору в шероховатостях старого дерева. Каждое движение было мукой, но инстинкт жизни оказался сильнее боли, сильнее обреченности, сильнее всего.