Началось самое тяжелое время. Лихорадка охватила Екатерину жаркими волнами, бред путал мысли, приступы боли разрывали тело, словно невидимые когти вгрызались в каждую клетку. Никита не отходил от нее ни на шаг, поил отварами, обтирал влажными тряпками, менял пропитанные потом простыни. Она то проваливалась в забытье, то выныривала в реальность, которая казалась зыбкой, как сон, ускользающий при пробуждении.
Иногда ей чудилось, что она видит светлый туннель, слышит голоса родителей, зовущих ее к себе из далекого прошлого. «Катюша, идем к нам, здесь нет боли», — шептали они ласково, и она почти готова была пойти на этот зов. Но что-то удерживало ее на грани — тепло Норда у ее ног, спокойный голос Никиты, читающего вслух при свете свечи строки из книги, найденной в избе. «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник», — звучали слова Тургенева, и его голос, глубокий, с легкой хрипотцой, становился мостом, удерживающим ее среди живых.
«А я всегда считала природу храмом», — думала она, проваливаясь в очередной жаркий сон, где леса Карпат превращались в священные своды. В бреду она говорила на всех языках, которые знала: французские колыбельные сменялись немецкими стихами, английские поговорки перетекали в чешские считалки. Никита слушал молча, не прерывая, лишь иногда отвечая на французские фразы на том же языке, тихо и уверенно.
«Ты говоришь по-французски?» — спросила она однажды, когда сознание на миг прояснилось. «В другой жизни», — ответил он, меняя компресс на ее лбу, и в его голосе мелькнула тень прошлого, о котором он не хотел говорить. Она поняла, что у этого сурового человека тоже есть своя история — дорога потерь, приведшая его в эту карпатскую глушь, где он нашел прибежище.
Дни перетекали в ночи, ночи — в дни, сливаясь в бесконечный круговорот. Сквозь туман боли и жара она замечала, как Никита готовит новые отвары, собирает травы за окном, проверяет ее пульс, хмурится, глядя на ее бледное лицо. Иногда она чувствовала влажное дыхание Норда на своей руке, его теплый бок у ее постели — молчаливую поддержку, которая не требовала слов. Жизнь и смерть боролись за нее, и казалось, смерть побеждает, утягивая ее в свои холодные объятия.
А потом наступил момент перелома. В одну из ночей — какую по счету, она не знала — Екатерина открыла глаза и увидела Никиту, дремлющего в кресле рядом с кроватью. Его сильная рука лежала поверх одеяла, словно даже во сне он хотел убедиться, что она дышит. Рассвет золотил его усталое лицо, превращая рыжеватую бороду в медное сияние, а за окном занимался новый день — ясный, чистый, словно первый день весны в Карпатах.
Екатерина смотрела на этот свет, и что-то внутри нее отозвалось на его зов — слабое, но отчетливое желание жить. Она сделала выбор. Она выбрала жизнь, цепляясь за этот хрупкий луч надежды, как за спасательный круг. Лихорадка отступила, оставив после себя слабость, но и странное ощущение обновления, будто тело начало медленно восстанавливаться.
Время в карпатской глуши текло иначе. Осень сменилась зимой незаметно, словно белый покров лег на землю во сне, укутывая леса мягким одеялом. Когда выпал первый снег, Екатерина была еще на грани — ее тело боролось с болезнью, как упрямый путник, идущий против ветра. Два долгих месяца прошли между жизнью и смертью, измеряемые не часами, а приступами жара, горькими отварами и тихим голосом Никиты, читающего по вечерам у очага.
Однажды утром она проснулась и поняла, что может дышать глубоко, полной грудью, без боли, впивающейся в ребра ржавыми когтями. Солнце лилось сквозь окно на деревянный пол, рисуя золотые дорожки среди теней. Она лежала, наблюдая за пылинками, танцующими в лучах, и впервые за долгое время ей не хотелось закрыть глаза и исчезнуть. Слабость еще сковывала тело, но под ней ощущался прилив энергии — слабый, едва заметный, но живой, как первый росток под снегом.
«Suis revenue!» — произнес Никита по-французски, заметив, что она очнулась, и его улыбка, настоящая, преображающая суровое лицо, осветила глаза теплым светом. «Спасибо, что вернул меня!» — ответила она на том же языке, голос был слаб, но в нем звучала искренняя благодарность. Выздоровление шло медленно, как движение весеннего ручья в Карпатах, почти незаметное со стороны, но неумолимое, подтачивающее лед болезни.
Сначала она могла только сидеть, опираясь на подушки, которые Никита заботливо подкладывал ей под спину. Потом — стоять, держась за край кровати, дрожащими ногами ощущая твердость деревянного пола. Первые шаги до окна стали малой победой, которую они отпраздновали особым чаем из шиповника и меда, собранного с местных ульев. Его сладость мягко контрастировала с горькими отварами, что она пила неделями.
По вечерам, когда метели запирали их в избе, а огонь в очаге рисовал танцующие тени на бревенчатых стенах, она училась узнавать этого молчаливого человека. История Никиты раскрывалась постепенно, фрагментами, как мозаика, складывающаяся в цельную картину. «Я был биологом», — рассказал он однажды, помешивая угли в печи, и его голос звучал ровно, почти безэмоционально, словно он говорил о ком-то другом.
«Изучал лекарственные растения Карпат и Подолья», — продолжил он, глядя на огонь. «Работал в институте во Львове, потом основал свою лабораторию. Были гранты, конференции в Европе, статьи в научных журналах». Он говорил спокойно, но в движении его плеч, в том, как крепко сжимал кочергу, чувствовалась затаенная боль. «У меня был партнер, Андрей. Мы познакомились еще в университете, вместе начинали дело. Десять лет дружбы. Я считал его братом».
Поленья потрескивали в тишине, Норт тихо вздыхал у печки, свернувшись клубком. «Что случилось?» — спросила Екатерина тихо, хотя уже предчувствовала ответ. «Он украл мои исследования», — сказал Никита, и его голос дрогнул впервые. «Формулы, разработки, результаты испытаний — все, над чем я работал пятнадцать лет. Подделал документы, запатентовал на свое имя. А когда я попытался доказать правду, обвинил меня в махинациях с грантами».
Екатерина слушала молча, давая ему выговориться, чувствуя, как его боль резонирует с ее собственной. «За полгода я потерял все», — продолжал он, глядя в огонь. «Работу, деньги, репутацию. Жена ушла, не выдержав нищеты, забрала все ценное, даже мои архивы. Десять лет брака растворились, как дым над лесом». Он покачал головой, словно отгоняя воспоминания. «Никто не верил в мою невиновность. Когда все закончилось, я понял, что не могу больше жить среди людей».
Он замолчал, и она не торопила его. За окном ветер швырял снежную крупу в стекло, завывая в ночи. «Я был на грани», — продолжил он после паузы. «Думал покончить с собой. Приехал сюда, в эту избу, хотел написать прощальное письмо и…» Он не закончил, вместо этого посмотрел на Норда, который, почувствовав взгляд, поднял голову и ткнулся носом в его ладонь.
«И тогда я нашел его», — голос Никиты смягчился, стал теплее. «Вернее, он нашел меня. Бродячий, избитый, с перебитой лапой, но не сломленный. Видимо, бывший охотничий пес, брошенный хозяевами». Екатерина поняла, что плачет, только когда ощутила влагу на щеках. «И ты выбрал жизнь», — тихо сказала она, голос дрожал от эмоций.
«Мы оба выбрали», — кивнул Никита, глядя на нее с пониманием. «Теперь, кажется, и ты тоже». С приходом сил Екатерина начала интересоваться травами, которыми он ее лечил — сначала из любопытства, потом с нарастающим увлечением. Ей захотелось понять, что дало ей второй шанс, что вытащило ее с края пропасти.