В какой-то момент правая рука Екатерины наткнулась на что-то острое — занозу или торчащий гвоздь. Она не почувствовала этой новой боли, слишком поглощенная жаждой и усталостью. Капли крови оставляли за ней тонкий след, словно кровавые крошки в темном лесу старой карпатской сказки. «Где мой Гензель сейчас?» — подумала она о Викторе с горькой иронией, которую считала давно утраченной. Мысль о муже уже не вызывала ни ярости, ни горечи — только странное сожаление, как о книге, прочитанной невнимательно.
В пульсирующем тумане боли и жажды перед ней начали возникать образы из прошлого. Ей семь, и она стоит на табуретке в тесной кухне их квартиры в небольшом украинском городке под Киевом. Мама учит ее готовить вареники, ее руки в муке, а за окном кружится белая метель. «Ты особенная, Катюша», — говорит мама, подбрасывая муку на доску. «Ты увидишь мир, который я никогда не увижу», — и в ее голосе звучит тихая гордость.
Ей шестнадцать, она сидит до рассвета над учебниками английского и немецкого, повторяя неправильные глаголы, пока спальный район за окном утопает в тишине. «Я выберусь отсюда», — шепчет она потрескавшимися от недосыпания губами. «Я стану кем-то большим», — и это обещание себе самой горит в ней ярче утренней зари. Ей двадцать три, она стоит на площади Рынок во Львове на своей первой международной конференции в роли переводчика, чувствуя, как мир раскрывается перед ней.
Снег медленно ложится на старинные крыши, на ее раскрытые ладони. «Весь мир», — думает она с восторгом. «Теперь весь мир открыт для меня». Ей двадцать семь, и она встречает Виктора — красивого, но неуверенного в себе мужчину, в глазах которого она видит тот же голод к жизни, что когда-то был в ней самой. «Я сделаю тебя счастливым», — обещает она ему и себе, веря, что вместе они покорят любые вершины.
Ей тридцать пять, и врач смотрит на нее с осторожностью, с которой говорят страшные вещи. «Лимфома Ходжкина», — произносит он в кабинете киевской клиники. «Но у нас есть хорошие протоколы лечения, шансы неплохие». Она кивает, словно во сне, думая о том, что их агентство только начало приносить серьезный доход, что у них столько планов, что жизнь только набирает высоту. «Где я ошиблась?» — этот вопрос пульсировал в ее угасающем сознании, пока она продолжала свой мучительный путь к двери.
Не было ошибки. Только жизнь, которая не спрашивает разрешения, чтобы проверить тебя на прочность. Только любовь, которая иногда оказывается миражом. Только тело, которое в какой-то момент предает даже самый сильный дух. Екатерина не помнила, как добралась до двери — в какой-то момент она просто обнаружила себя лежащей у порога, пытаясь дотянуться до ручки дрожащими пальцами.
Сознание мерцало, как пламя свечи на ветру. «Так глупо», — подумала она, — «умереть у самого выхода». И тут дверь распахнулась, чуть не задев ее. Размытый силуэт высокого мужчины возник на фоне раннего рассвета, окрасившего Карпаты в мягкие розовые тона. Рядом с ним застыла огромная собака, ее шерсть серебрилась в утреннем свете.
Екатерина решила, что это галлюцинация, предсмертное видение, сотканное из последних обрывков сознания. «Господи, откуда ты здесь?» — голос незнакомца донесся словно из-под воды, глухой и нереальный. Она попыталась что-то сказать, но губы лишь беззвучно шевелились. «Вода», — хотела вымолвить она. «Просто дай мне воды». Мужчина опустился рядом, его теплые, сильные, мозолистые руки осторожно коснулись ее плеча, перевернули ее на спину.
Ей показалось, что она парит, когда он поднял ее на руки. Его бородатое лицо оказалось так близко — запах хвои, кожи и дыма окутал ее. «Держись», — прошептал он, перенося ее обратно на кровать. «Держись, я помогу». И в этот момент она поняла, что это не конец, а, возможно, новое начало.
Он был высок, этот незнакомец, широкоплеч, с густой русой бородой и глазами цвета зимнего неба над Карпатами. Его движения — точные, экономные — выдавали человека, привыкшего беречь силы в суровых условиях леса. «Охотник? Лесник?» — мелькнула мысль у Екатерины, но сил спрашивать не было. «Пить», — сумела прошептать она, и голос сорвался в хрип. Он исчез на мгновение, вернулся с железной кружкой, из которой она пила жадно, словно впервые за годы ощущая вкус воды.
«Кто ты?» — спросил он, обтирая ее лоб влажной тканью, смоченной в холодной родниковой воде. Его голос был низким, с легкой хрипотцой, успокаивающим, как шум ручья за окном. «Как ты здесь оказалась?» — продолжил он, глядя на нее с тревогой и недоумением. «Екатерина», — прошептала она, каждый звук давался с трудом. «Муж… привез… умирать». Она не знала, почему сказала именно это, но слова вырвались сами, словно правда больше не могла оставаться взаперти.
Она уже не видела, как лицо незнакомца помрачнело, как его брови сдвинулись в суровой складке. «Я Никита», — донеслось до нее сквозь наползающую тьму, когда сознание начало ускользать. «Ты не умрешь. Не сегодня». Его слова были последним, что она услышала, прежде чем провалиться в забытье — глубокое, но не пустое, а наполненное слабым теплом надежды.
Сознание возвращалось мучительно медленно, словно пробираясь сквозь густой туман. Екатерина чувствовала тепло — настоящее, живое, не лихорадочный жар болезни. Она была укрыта чем-то тяжелым и мягким. Меховое одеяло, поняла она, открыв глаза с усилием. Никита склонился над очагом, помешивая что-то в чугунном котелке. Аромат трав — терпкий, землистый — наполнял избу, теперь уже не казавшуюся заброшенной, а обжитой и уютной.
Она поняла, что это другое жилище — чище, теплее, с аккуратно сложенными вещами в углу. «Очнулась», — констатировал Никита, поворачиваясь к ней с легкой улыбкой в глазах. «Хорошо. Сможешь выпить отвар?» Он помог ей приподняться, подложив под спину свернутое одеяло, и поднес к губам кружку с темной, горьковатой жидкостью. «Это чага с радиолой», — пояснил он. «Один знахарь в Карпатах научил готовить. От всех хворей помогает».
Екатерина сделала глоток и поморщилась от горечи, прокатившейся по языку. Никита улыбнулся шире — одними глазами, борода скрыла движение губ. «Знаю, гадость», — сказал он с ноткой юмора. «Но пей. Жизнь часто горькая, но ее стоит глотать полными глотками». В его словах звучал собственный опыт, своя боль, спрятанная за спокойным тоном, и это тронуло ее.
Она подчинилась, с трудом допив отвар до конца, чувствуя, как тепло растекается по телу. «Потерпи», — добавил он, забирая кружку. «Скоро станет легче». В его голосе слышалась забота — неподдельная, не из чувства долга, а простая человеческая теплота к другому человеку в беде. Огромный серый пес, до этого неподвижно сидевший у порога, подошел к кровати, положив массивную голову на край.
Его янтарные глаза смотрели на нее с почти человеческим вниманием, спокойным и глубоким. «Это Норт», — представил Никита, заметив ее взгляд. «Он тебя охранять будет, пока я за травами хожу. Не бойся его». Бояться? Этого зверя невозможно было бояться. В мире, где люди предавали с улыбкой на устах, он казался воплощением честности, преданности, чего-то настоящего.
«Я скоро вернусь», — сказал Никита, набрасывая грубую куртку на плечи. «Если станет хуже, Норт меня найдет». Когда он ушел, пес подобрался ближе, лег у кровати, положив голову на лапы. Его янтарные глаза не отрывались от ее лица, словно обещая защиту. Екатерина подняла руку — это стоило ей невероятных усилий — и коснулась его головы. Шерсть оказалась неожиданно мягкой, теплой, живой. Впервые за долгое время она не чувствовала себя абсолютно одинокой.